«“Девять лет с Парисом, — проворковала Елена, — год с Деифобом. Деифоб, конечно, как человек был куда достойнее Париса, но и вполовину не такой красивый”».
«Тем благороднее поступок!» — воскликнул Телемак.
«“Благороднее, чем ты думаешь, — сказал я и налил еще, себе и Писистрату. — Моя жена чересчур благородна, чтобы говорить о самых благородных своих деяниях. Начнем с того, что когда я наконец вытащил ее из Трои и мы отправились домой, она так стыдилась всего, что сделала во имя для нашей победы, что мне пришлось семь лет убеждать ее в одном: она меня достойна…”»
«“Целую подол вашего платья!” — умилился Телемак и, действительно, поцеловал».
«Пойдем дальше, — сказал я, — главная неожиданность состоит в том, что все эти подвиги на благо родины она совершила, ни разу не ступив ногой на троянскую землю».
«“Ну, перестань”,— укоризненно посмотрела на меня Елена».
«“Простите, сэр…” — тут же вскинулся Писистрат».
«“Вино у вас под рукой, — я повысил голос. — Пейте на здоровье, мальчики; а я расскажу вам историю”».
«“Эго не то, чего хочет принц Телемак”,—сказала Елена».
«Я знаю, чего хочет принц Телемак».
«“Он ждет новостей об отце, — сказала она. — Если уж тебе так необходимо рассказывать в сей поздний час истории, расскажи историю о Протее на фаросском пляже и что он сказал тебе об Одиссее”».
«“Пожалуйста”,— сказал Писистрат».
«“Не торопитесь”,—сказал я», — говорю я. — «“Это одна и та же история”».
«“Тогда рассказывай с начала до конца, — сказала Елена. — Вот только вашу покорную прошу уволить”».
«“Не уходи!” — вскричал Телемак».
«“У дамы свои представления о гордости, — сказала Елена, — Я наполню ваши чаши, джентльмены, пожелаю вам спокойной ночи и удалюсь. Во вторую…”»
«Кто потушил свет?» — спросил Писистрат.
«Постой!» — закричал Телемак.
«Попался!» — крикнул я, поймав его за полу плаща. После обмена любезностями мы уселись и стали пить в свое удовольствие, в полной темноте, а я тем временем рассказывал историю про Менелая и его жену в бескрайнем море:
III
«“Семь лет,”» — говорю я, и так далее, — «“эта женщина не раздвигала ног, а северный ветер дул и дул беспрерывно, не давая нам возможности отправиться домой. На восьмой, на фаросском пляже, я с помощью Эйдотеи поймал ее папашу, Морского Старца, и все сделал так, как он велел: с тяжелым сердцем я вернулся обратно в Египет, принес гекатомбу, произнес положенные клятвы. И надо же, не успели мы добраться обратно до Фароса, ветер переменился! Ни Протея, ни Эйдотеи в пределах видимости, один лишь корабль, в котором я держал свою жену, готовый выйти в море. Они уже ставили парус; команда ставила весла в уключины; мне было подумалось, что они решили сбежать с Еленой вместе; мы обошли их с моря; что это они все ухмыляются? От радости, всего лишь от радости, им просто не хотелось терять ни минуты. Елена собственной персоной стояла возле мачты и протягивала ко мне руки! Одному Зевесу ведомо, как я перескочил с борта на борт, может быть, я все еще грезил на фаросском пляже, может быть, грежу до сих пор; однако перепрыгнул и вскарабкался на борг: «Ходу, парни! — заголосил я. — Рвите жопу, дело того стоит!» Флоп! Над головою распустился парус, крепкий бриз набил его с кормы, в сторону Спарты; чьи это руки — не Елены ли? — обвились вокруг меня; настала первая брачная ночь! Мы рванули к кормовому люку, плевать, кто что увидит и подумает; когда она сняла с себя одежду, все весла, как по команде, взмыли вверх; но по-прежнему скользили по торным тропам рыб морских. «Попалась!» — крикнул я, ослепленный ее красотой, но руки видели, держали, что же она, в конце концов, такое? Я повалил ее на палубу; только представьте, эти золотые члены не обвивали меня вот уже двадцать лет…”»
«“Двадцать?» «Зачти еще пару лет до войны. Ну, пусть девятнадцать"».
«“«Постой», — остановила меня Елена. — «Сначала расскажи мне, что тебе сказал Протей и как ты выполнил, как ты следовал его советам»”».
«“Наши весла рухнули в воду; наш выдох наполнил парус; мои слезы разбавили винноцветное море. Но делать было нечего, пришлось мне делать так, как сказано:
IV
«“Делать было нечего, пришлось все делать так, как мне сказала Эйдотея,”» — говорю я сам себе, сказал я Телемаку, выдохнул я на ухо Елене.
«“Эйдотея?”»
«“Дочь Морского Старца, по крайней мере она мне так представилась, — сказал я. — Я взял с собой троих матросов, и мы закопались в песок на пляже; а она обернула нас шкурами молодых тюленей. «И постарайтесь даже носа не высовывать», — сказала нам Эйдотея. «Кто же станет ластиться к вонючей морской твари?» — спросил я. Она ответила: «Отец. Попробуйте амбросию, чтобы не так воняло; он раньше полудня тут не появится».
Она сунула нам под нос по щепотке и исчезла, как обычно, в набежавшей волне; прошло совсем немного времени, а мы уже были просто никакие; «А что, тюлени, они тоже люди, — согласились между собой мои матросы, — чем дольше лежишь тут на пляже, тем они на вид приятнее». Потом они устроились поудобнее и отправились блуждать по царству снов; я бы тоже последовал за ними, но когда она принялась раздавать амбросию, я, помимо благодарности, почувствовал здесь какой-то подвох. Пообщаешься с мое с Одиссеем, вообще перестанешь доверять кому бы то ни было. Я брал понюшку, а потом откладывал эту радость в сторону, пока не начинало вонять тюленем, потом еще одну понюшку, и так далее. И даже при таком осторожном обращении едва не потерял контакта с реальностью. Я что, опять в конском брюхе? Елена сидит на моем вдовом троне — или это мне приснилось?”»
«“«Проснись», — сказала придавленная к палубе Елена; я пришел в себя и понял, что плачу; «Я пришел в себя, и понял, что я на пляже острова Фарос. Настал безоблачный полдень, если только мне это не приснилось, целый гарем морских коров вынырнул из пучины, чтобы погреться-поваляться на бережку, женщина — она в любом обличье женщина. За ними выплыл и старик Протей, о вкусах не спорят, пересчитал их, и нас заодно с ними, возраст, он, конечно, и на зрении сказывается тоже; потом он растянулся у входа в пещеру — и, едва услышав первый храп, я прыгнул на него»”».
«“«Попался!» — крикнул я”,— крикнул я», — кричу я спросонок. «“«Товарищи мои, едва заслышав мой вопль, тоже проснулись и вцепились в старика; один ухватил его за бороду, другой за руки, а третий за длинные седые космы; мне достались ноги, и я держал их что есть мочи. Сперва он обернулся львом, сожрал бородового, какая незадача; потом змеем, укусил волосяного, которому теперь не за что было ухватиться»”».
«“Как, собственно, и ручному”,— заметил Писистрат, сей неусыпный критик, коему, а заодно и Телемаку, я объяснил, что в то время как ручник, который чуть позже стал лапником, подвергался несомненной опасности как подо львом, так и под змеем, а волосяной, он же гривный, был сверху и в относительной безопасности, первый ускользнул от первой благодаря посредничеству нижеследующего, бородового, счастливому в отношении нижеследующего, лапника; последний же пал жертвой последнего по причине выраженной наклонности последнего, несчастливой в отношении вышеследующего гривного, жалить все то, что окажется перед глазами — то есть, строго говоря, в предыдущих фазах, руколапника, однако, строго говоря, теперь, то есть позже, гривного-волосяного, благодаря, так сказать, круговому вращению змея вокруг своей собственной оси».
«“Ага, понятно”».
«“«Отчего так трудно было ухватить леопарда, в которого Протей превратился следом, когда остались только я и лишенный точки опоры на теле Протея ручник, то есть теперь снова лапник, только на сей раз его не прикрыли ни бородовой, ни волосяной, а потому его мигом и схрумкали, какая незадача. До меня бы тоже добрались, леопарды народ гибкий, но, плотно пообедав моими товарищами, он теперь превратился в вепря…»”»
«“«Ага»”».
«“«Который, как ни вертись он волчком, так и не смог достать до своего хвоста, в который я вцепился мертвой хваткой»”».
