«“«“«Эйдотея — так меня зовут, — продолжила она, — я дочь Протея, в чьих руках соленых находятся ключи от ветра и жены. Ты цели не достигнешь до тех пор, пока не сладишь с папой. Моя же роль в приостановленном твоем рассказе — всего лишь дать тебе совет, вернее семь советов. Не спрашивай меня, зачем и почему. И отпусти, пожалуйста, рукав. Но прежде чем я продолжу», — продолжила она”»”», — а я уже не могу.

«“«“«Но прежде, чем я продолжу, — продолжила она, — расскажи мне, что было при взятии Трои, что произошло между тобой и Еленой, покуда город доживал свои последние минуты…»”»”»

«Ну же. “Ну же. «Ну же. “Ну же. «Ну же, — настаивала Эйдотея. — Мы стенали и ворчали в деревянном конском брюхе…. Почему ты плачешь?»”»”»

«“«“«В конском брюхе»”»”,— со стоном говорю я, — “«“мы ворчали до полуночи, и Лаокооново копье по-прежнему сидело у нас в печенках…”»” — “«“Погоди немного”,— сказала Елена; “Будет”,— сказал Протей; “Продолжай”,— сказала его чешуеногая дочка”»”. Сами видите, ребята, в каком я оказался силке! Пойманный в сети противоречивых желаний непонятливой Красоты, скользкой Формы и темногубой Истины; руки дрожат, на коленях мозоли от непокрытого хотя бы рваною циновкой кормового люка и от водорослей пополам с песком на полу Протеевой пещеры, я пытался удержать в руках слоистую пирамиду смысла, вслушиваясь в то, как Елена слушает, как Протей слушает, как Эйдотея слушает меня; в каждом критике критик, и все сидят в моих слабеющих объятиях…”»

«“Тебе не приходило в голову, — предположил Писистрат, — что ты мог бы убить в этой истории разом всех зайцев, использовав следующий ход: Эйдотее, предположим, ты сказал: «Покажи мне, как заставить твоего отца показать мне будущее!»; Протею, исходя из соображений стратегических, ты мог бы, вероятно, заявить что-нибудь вроде: «Я упросил твою дочь, как Одиссей упросил Навсикаю: “Научи меня, о, прекрасная дама, как добиться почетной и желанной мне помощи с ветром от твоего многоуважаемого повелителя”»; Елене-на-корме, допустим, ты говоришь следующее: «А потом я Протею так и выложил: «А потом я спросил твою дочку: “Помоги мне узнать у твоего бессмертного отца, как спасти вожделенную мою Елену»”». Нам же ты можешь без страха и сомнения открыть истину: «Я сказал Эйдотее: “Научи, как одурачить твоего старика!”»”»

«Но туг я спросил себя, — напомнил я сам себе — Кто такой Писистрат, чтобы доверить ему истину в ее чистом виде?» — «А Одиссей и вправду сказал эти самые слова Навсикае? — спросил я у него. — И почему Телемак не ухватился тут же за эту новость? И откуда ты вообще знаешь о прекрасной Навсикае, если Протей на фаросском пляже еще не успел мне о ней рассказать? Тебе не приходило в голову, что, если исходить из этого и из множества других несоответствий, может случиться так, что я рассказываю тебя?» — как рассказываю себя самого», — о ком бы ни шла в данном случае речь. «Менелай! Протей! Елена! Откуда нам знать, а вдруг мы всего лишь фигурки, искусно вплетенные Пенелопой в ткань отцовского савана, который она при свете ткет, во тьме же снова распускает?» Вот эдак огрызнувшись на засранца, я снова ухватил клубок моей запутавшейся (повествовательной) ткани:

«“«Что тут, собственно, происходит?» — поинтересовалась Елена”».

«“«“Атрид! — возгласил многоликий Протей, — Уж не думаешь ли ты, что я не слышу, о чем тебя спросит через несколько недель жена, когда ты уже успеешь вернуться из Египта, подставишь парус попутному ветру и прижмешь ее к палубе со свежей байкой на устах о том, как вы, ваше величество, поймали искренне вашего на пляже! И ты поосторожнее веди себя с дочкой вчера, я тебя предупреждаю! Мы, ясновидящие…”»”»

«“«“«Мой следующий совет, — присоветовала мне Эйдотея, — тебе нужно будет воспользоваться нечеловеческой формой. Затюлень себя и запечатай». Да, кстати, как так получается, — спросил я у Протея. — Ты спрашиваешь, о чем ты спрашиваешь у меня голосом Менелая, и моими же собственными устами, как будто я сам себя об этом спрашиваю?» Ибо так оно с того момента и пошло: я изрекал его речи, даже и сейчас вы слышите, как я их изрекаю». «Ну, да и бог с ним!”» — «Это кто сейчас сказал: «Ну, да и бог с ним!»? — спросил Писистрат. — Твоя жена? Эйдотея? Ловкий на каверзы Протей? Голос был твой; а чьи слова?» — «Не важно, бог с ним». — «А может быть, могло ли так случиться, что Протей преобразился из зеленого древа вовсе не в воздух, а в стоящего на фаросском пляже Менелая, а следом — в Менелая, который держит в объятиях Морского Старца? И не может ли случиться так, что все повествователи, которым ты даешь напрокат свой голос…”» — «Не важно, бог с ним», — говорю я.

Что за важность. «“«“«Расставшись наконец-то с конским брюхом, — обратился я к чешуйчато-прохладной Эйдотее, — мы очутились в пропитанном дурманом сна сердце Трои. Каждый занялся своим, заранее спланированным делом: одни вскрывали глотки часовым, другие отворяли ворота, третьи заставляли троянцев испить до конца горькую чашу смерти и зажигали от сигнального огня смоляные факелы, чтобы спалить город. Я же направился прямым ходом в опочивальню Елены, вместе с Одиссеем, который как назло напомнил мне о том, как она любит предаваться любви при свете ночника»”»”».

«“Откуда…”»

«“Я узнал, которая из комнат — ее? Да потому что во всей Трое горели только два огня: один сигнальный, зажженный на могиле Ахилла Синоном, верным перебежчиком, а другой едва мерцал из спальни в верхнем этаже, в доме Деифоба. Взяв курс на первый, Агамемнон вывел флот к самой Трое, я же летел на огонь супружеской измены, все ярче распаляя у себя в груди зажженный от него факел мщения”».

«“«“«Почему…»”»”»

«“«“«Одиссей составил мне компанию? Слава Зевсу, что составил! Потому что, прерванный на самом пике страсти, Деифоб впал в такую ярость, что сражался за десятерых»”»”».

«“«И не только сражался…»”»

«“«Но я был ему под стать, я был ему под стать, — настаивал я, — и все это время только и думал о том, как бы улучить минутку и погрузить мой меч в Елену, которая, во всей своей убийственной красе, съежилась, прикрывшись простыней, за широким ложем, с кинжалом в руке. Мы долго бились…»”»

«“«“Не слишком ли много вопросов задает моя дочь», — озаботился Протей…”»”»

«“А вдруг, — полюбопытствовал Писистрат, от имени которого я дал себе обет принести в жертву критической музе вола, — Эйдотея — это и есть Протей, только замаскированный, который приплыл на фаросский пляж для того, чтобы, следуя невнятной для смертных логике, организовать свою собственную поимку? И откуда у любовников в постели ни с того ни с сего взялось оружие? Я имею в виду…”»

«“«Кинжал, — сказала Елена, — всегда лежал у меня под подушкой; а Деифоб никогда не снимал в постели перевязи с мечом. Но вот насчет съежилась — это неправда; просто простынка все время с меня сползала, а под ней, сам понимаешь…»”»

«“«“«“Сними ее!” — крикнул быстрый умом Одиссей. Я еще долго не мог понять, что у него на уме, поскольку рубился в капусту с Деифобом. Наконец, быстрым, почти неуловимым движением мой друг сам ее обнажил — наполовину. Наши мечи застыли над головами; словно примедуженные, мы целую секунду стояли, не трогаясь с места. Потом, в один и тот же миг, мы с Деифобом кинулись к нашей жене, Одиссей метнулся в сторону, из положения сидя, у ног Елены, куда он стянул простыню, кинжал Елены опустился, и душа ее последнего любовника с легким писком отлетела прочь, дабы воссоединиться с ей подобными»”»”».

«“Ее последнего любовника! — воскликнул Писистрат. — Ты хочешь сказать…”»

«“«Совершенно верно, — сказала Елена. — Я сама его убила, мужа, лучшего, чем многие иные»”».

«“«“«А потом Одиссей…» — начала Эйдотея”»”».

«“«“«А потом Одиссей испарился, и я остался один на один с Еленой топлесс. Мой меч по-прежнему торчал вперед, готовый искромсать ее, склонившуюся над Деифобом. Когда он закончил наконец отход в мир иной, она поднялась и одной рукой (другая поддерживала простыню вокруг талии) приподняла грудь, навстречу моему мечу»”»”».