На душе у Эмброуза лежал какой-то новый, незнакомый и трудноуловимый груз. Он ничего и никому не скажет о том, что Питер ругался, и обо всем прочем тоже. Мысль о прегрешениях старшего брата больше ему не досаждала, и даже любопытно ему было теперь лишь постольку поскольку. Сегодня ночью — или завтра ночью — он безо всякой спешки узнает от Питера, что они там такое обнаружили в Логове и чем занимались: то, что он узнает, не удивит его, не расстроит: пусть даже он пока не посвящен в эти таинства, но где-то в глубине души он знает о них все, до самой точки, — и о других тайнах тоже.

Он переложил записку в левую руку, чтобы сподручнее было швырнуть в Перса устричной половинкой. А пока перекладывал, какой-то уголок его души отметил про себя, что отблескивающие на солнце продолговатые крошки в бумажной массе были — древесные опилки. Он и раньше часто видел их на листах бумаги из дешевых блокнотов, но как-то не отдавал себе в этом отчета.

Его Всемилостивейшему Величеству Параджадхипоку, Потомку Будды, Властителю Севера и Юга, Верховному Вершителю Судеб Приливов и Отливов, Брату Луны, Сводному Брату Солнца, Обладателю Двадцати Четырех Золотых Зонтиков

Офир-холл

Уайт Плейнз, штат Нью-Йорк

Сэр!

Добро пожаловать в Америку. Позвольте ничем не примечательному гражданину выразить надежду, что визит Ваш окажется приятным, а операция пройдет успешно.

Хоть мне и не выпала честь быть уроженцем Вашего королевства, я всегда с живейшим интересом следил и продолжаю следить за его развитием и принимаю близко к сердцу все его проблемы — в отличие от обычного среднего американца, в памяти у которого, к большому сожалению, имя этой древней страны вызовет разве что белых слонов и голубоглазых кошек. Я знаю, к примеру, что любимой шуткой отца Королевы Рамбаи было утверждение о том, что он побывал внутри Статуи Свободы, ни разу в жизни не ступив на территорию Соединенных Штатов: поскольку он бывал в парижских литейнях как раз в те самые времена, когда сей символ рождался на свет; сходным образом и я могу сказать, что всю свою жизнь я прожил в воображаемом Бангкоке.

Мой брат, с самонадеянностью которого, равно как и с прочими его грехами, я льщу себя надеждой ознакомить Вас ниже, даже осмеливался (будучи в подпитии) объявлять себя потомком безумного короля Файя Тах Сина, коего короля своевременное и вполне заслуженное убийство — подобно хирургическому удалению катаракты, если вы позволите мне прибегнуть к столь смелому сравнению — подарило погруженному во тьму королевству сиятельную династию Чаккри, каковую династию Ваше Величество, во всем присущем Вам великолепии, венчает нынче собственной своей персоной. Здесь, как, впрочем, всегда и везде, мой брат ошибается либо лжет: мы дети Запада, хорошо это или плохо, и, хоть мы и отмечены судьбоносным уродством, наше происхождение, вне всякого сомнения, весьма заурядно. И все же пусть претензии моего брата и лишены всяких оснований и сразу выдадут (буде он осмелится, что вполне в его духе, досаждать ими Вашему Величеству) низменность его натуры, они вполне могут послужить мне предлогом для того, чтобы ознакомить Вас с его характером, с деталями горестного моего положения и с моей к Вашему Великолепию петицией.

Правление династии Чаккри началось с насилия и закончиться может, как это ни печально, слепотой; моя собственная история берет начало в чем-то вроде слепоты, а исходом ее может оказаться убийство. К счастью, наши американские хирурги в состоянии справиться с первой угрозой; и мне остается только молить Бога, чтобы Ваше Величество — в качестве, так сказать, адекватной ответной меры — нашло в своем сердце место для забот об угрозе последней. Газеты уже сообщили о Вашем обещании выпустить на волю три тысячи томящихся в тюрьмах Вашей страны заключенных к следующему апрелю, дабы отметить разом и возвращение к Вашему Величеству зрения, и стопятидесятисотлетний юбилей правления Вашей династии: жест воистину царский. Но есть заключенные и заключенные; моя надежда-на освобождение совсем другого рода, от напасти, которую можно безо всякого преувеличения назвать пожизненным заключением человека невинного, чье единственное несчастье состоит в том, что он родился братом собственного брата. Заботы президента Гувера об удобстве Вашего Величества и то всенародное рвение, с коим сограждане мои готовы оказывать Вам любые услуги, наглядно доказывает, что царские прерогативы, даже и в Новом Свете, еще несут в себе отблеск былой божественности. Журналы ставят нас в известность о ничтожнейших деталях распорядка Вашего дня; в обществе только и разговоров о том, как Вы вошли туда-то и туда-то и как Вы оттуда вышли; одно Ваше слово срывает с насиженных мест сотни государственных служащих, меняет маршруты экспрессов, останавливает печатные станки, мобилизует лучшие медицинские умы нации. Так отдайте же приказ, чтобы меня в конце концов освободили от страданий столь же беспредельных, как Вашего Величества власть!

Посоветуете ли Вы мне смирение в отношении моего нынешнего состояния и даже приятие оного? Сошлетесь ли на пример Ханга с Энгом, которых Ваш предок сперва думал было предать смерти, а потом благословил? Но Ханг и Энг были совсем непохожи на нас с братом, именно в силу столь ярко выраженного между собою сходства; Ханг и Энг были друг другу как правая и левая рука; связь между Хангом и Энгом шла от самого сердца к самому сердцу: их общий пуп, боль в котором чувствовали оба, был эмблемой их братства, так же, как и присущая братьям манера сидеть, обняв один другого за плечи. И разве я не рыдал от зависти к стойкому Хангу, к верному Энгу? Разве не взывал я тщетно к их памяти, как к образцу не только нравственной силы, но и практической сметки? Ведь это именно они изобрели «двойной удар» при раскалывании поленьев, который до сих пор в ходу у работающих парами дровосеков Каролины; а их уникальный способ править четверкой лошадей на лесовозных тропах новой, приемной родины; их добродушная манера подтрунивать над железнодорожными кондукторами, которым они предъявляли один-единственный билет, признавая, что одного из них следовало бы ссадить с поезда, но настаивая при этом на праве другого следовать далее; их находчивость при попытке посадить одного из них под арест: другой, прибегнув к той же самой аргументации, пригрозил подать в суд, если его безо всяких на то оснований упекут за решетку; их счастливая женитьба на паре родных сестер, каковые принесли им в общей сложности двадцать два здоровых малыша, и жили при этом в двух разных домах; строгая очередность в праве на принятие решений и в выборе местожительства, через каждые три дня, невзирая ни на какие обстоятельства, и всяк был в собственном доме хозяин — правило, которому они строжайшим образом следовали до самой смерти Ханга в возрасте шестидесяти трех лет; берущая за душу последняя просьба Энга, скончавшегося от сострадания и страха тремя часами позже, чтоб мертвое тело брата подвинули к нему поближе, — разве не повторял я, подобно литании, рассказа обо всех этих чудесах своему брату, в те годы, когда еще смел надеяться на то, что мы когда-нибудь с ним поладим?

И все же, как это ни удивительно, даже у Ханга с Энгом, у этих гениев кооперации, были свои различия. Так, Ханг любил выпить, а Энг буквально капли в рот не брал; Энг мог до утра просидеть за шахматной доской, Ханг же ни во что никогда не играл; по меньшей мере один раз они проголосовали на выборах за разных кандидатов; вышеупомянутая попытка ареста была предпринята к одному из них за угрозу физического насилия — причем один из них угрожал другому. В особенности различия между ними стали проявляться после женитьбы, и если, вернувшись на сцену (вскоре после Гражданской войны), они всячески демонстрировали единодушие, их целью было накопить достаточную сумму денег, в надежде, что какой-нибудь хирург в конце концов возьмется отделить их друг от друга. И все это, заметьте, происходило между Божественными Близнецами, детьми таинственного Востока, где религиозные и философские системы — речь никоим образом не идет о критике — всегда старались свести различия к минимуму, отрицая даже различие между Одинаковостью и Различием. Насколько же иное дело — наш с братом случай! (Он, как и следовало ожидать, отрицает различие случаев, противоречит собственному отрицанию, отрицая сам факт нашей с ним двойственности, — да и это противоречие, вне всякого сомнения, станет с тем же присущим ему упрямством отрицать, буде Ваше Величество ему на данное противоречие укажут.) Только подумайте: в то время как Ханг и Энг были связаны между собой с грудью грудь, посредством солидной длинной спайки, которая позволяла им ходить, сидеть и спать бок о бок, мы с братом соединены с передом зад — мой живот прикреплен к нижней части его спины — душераздирающе коротким кусочком соединительной ткани. Соответственно, ему ни разу в жизни не приходилось лицезреть беднягу, которого он вечно таскает на себе, — что же удивительного в том, что он отрицает мое существование, соглашается с докторами, что подобный союз попросту невозможен и присваивает мои фразы и плоды моего вдохновения! — в то время как я целыми днями ничего не вижу (разве только ухитрившись заглянуть ему через плечо), кроме его дурацкой шеи, которую знаю лучше собственного имени. Он застит мне мир, он сидит у меня на коленях (и какое ему дело до того, как его вес сказывается на моем кровообращении!), душит меня своими шарфами. А то, что мне приходится терпеть в ванной, слишком отвратительно, чтобы касаться ушей Вашего Величества. По ночам мне приходится в буквальном смысле слова бороться за выживание, когда ему снятся сны и он ворочается и храпит так, что мои собственные сны превращаются в один бесконечный кошмар; днем же я вынужден приспосабливаться к его походке, подобно задней половине водевильной лошади, пока, окончательно вымотавшись, я не запрыгиваю к нему на закорки. То, что, эдак вот на нем катаясь, я вполне могу его, такого сильного, пережить, мало меня утешает; как только он уйдет, уйду и я, Энг вслед за Хангом, а покуда вынужден таскаться за ним повсюду, куда ему только ни вздумается пойти, да еще и выслушивать по дороге от него оскорбления. И его нимало не смущает, что, единым духом отрицая мое существование, он в следующий же миг принимается стенать и сыпать проклятиями: я-де Анхиз, а он Эней, так он говорит; я Морской Старик, а он Синдбад; я его крест, его альбатрос; меня, пожизненную жертву собственного скотства, он называет забравшейся ему на плечи обезьяной!