Нет, конечно же, такой напасти, которая не имела бы своих положительных сторон, пускай чисто теоретических, пускай пустопорожних. Чего бы только не смогли мы добиться с ним вместе, если бы научились сотрудничать, каким бы надежным прикрытием я мог для него стать! Только дай он мне приспособиться к ритму, и его шаг станет куда ровнее и тверже, и никаких спотыканий; я стал бы для него глазами на затылке, его невидимым суфлером и ментором. Охраняемые юридическим иммунитетом гамбита Ханга — Энга мы смогли бы делать все, чего только захотим, и разбогатели буквально в два счета. Даже и в рамках закона мы играли бы с миром как с мячиком, любому сопернику противопоставив удвоенную ловкость. Чуждые одиночества, мы могли бы превратить наш досуг в праздник: кататься на велотандеме, петь в терцию, виртуозно играть в четыре руки на пианино, читать Платона вслух, раскладывать маджонг в половину обычного времени. Будь мы столь же близки по темпераменту, сколь близки телесно, я не стал бы изображать из себя ханжу; мы могли бы составить счастье какой-нибудь женщины без комплексов и превзойти даже самые смелые из ее фантазий-или даже, Бог с ними, с женщинами, ублажать друг друга такими способами, до которых Ханг и Энг никогда бы не…

Напрасные мечты; между нами нет ничего общего. Я хрупкого телосложения, мой брат крепыш. Он бестолков, но говорлив; я логически последователен и нем как рыба. Он невежественный, но хитрый; я, как мне кажется, могу назвать себя человеком довольно образованным, однако сметкой сродни любому среднестатистическому ученому. Мой брат весьма общителен: он работает на публику; зарабатывает и тратит наши деньги; ведет (неряшливо и некультурно) хозяйство, ухаживает за садом; заводит, принимает и теряет друзей; с головой уходит во всяческие хобби; преследует амбициозные цели и женщин. Со своей стороны, я по природе человек несколько отстраненный и даже замкнутый: одинокий наблюдатель нравов, склонный предаваться размышлениям, вести записки, если угодно, мечтатель — впрочем, не склонный к маниакальной зацикленности; это с ним случаются резкие перепады настроения, это он впадает в депрессии, сегодня бодр и весел, назавтра предается унынию; я же скорее стоик, склонный все воспринимать как бы со стороны — в силу необходимости, конечно, иначе я бы давно отчаялся и сгинул. Если ближе к делу, то мой брат, хотя мыслителем его никак не назовешь, скорее склонен к синтезу, я — к анализу; он отрицает тот факт, что нас двое, и при этом отказывается идти на компромиссы и наводить мосты; я утверждаю наше врожденное несходство — вопиющее, уникальное в своем роде несходство! — и склонен вынашивать безумные мечты о выработке основ разумного сосуществования. Ничему не ученый, неловкий, он тем не менее выдувает из тромбона не слишком пристойные звуки, пишет нескладные стихи, неловко танцует с женщинами, мычит в ответ собеседнику, «поддерживая разговор», тяп-ляп чинит крышу и набивает нам обоим шишки; в моем воображении соседствуют Аристотель, Шекспир, Бах — но я бы никогда на такое не отважился; однако попробуй только указать ему, сколь угодно мягко, сколь угодно доброжелательно, на жалкий характер его потуг по сравнению с истинными шедеврами человеческого духа — он впадает в ярость, в клочья рвет свои стишата, прикусывает мундштук дурацкой дудки, ссорится с «лапочкой» (которая, быть может, с самого начала от души над ним потешалась), забрасывает плотницкие затеи, лупит себя в грудь, героически рыдая над своей злосчастной долей, а то и вовсе нахохлится в уголке и сидит там целыми днями — и я, между прочим, тоже. Я уже не говорю о его гигиенических навыках, вернее, об отсутствии оных: что толку с того, что задницу он все-таки вытирает и время от времени трет мылом свою вонючую шкуру? В отпущении грехов нуждается только грешник, и один грех влечет за собой другие: поскольку я сижу у него за спиной и привык довольствоваться разве что случайным глоточком чая, то ни перспирацией, ни дефекацией я не грешу, и только иногда испускаю облачко невидимого пара, без цвета и запаха, и крошечные порции тонкого вещества, которое вполне может сойти за тальк. В остальном я черпаю жизненные силы не столько через посредство соединяющей нас пуповины, как он сам на том настаивает, сколько из книг, из самоанализа, а прежде прочего из мечтаний и грез, без которых я неминуемо и скоропостижно умер бы от голода. Он же: он жрет что попало, он всюду запускает лапы, он готов на любые мерзости, лишь бы только задеть мои чувства. Он нюхает и смакует даже собственные экскременты; он рыгает, он пердит мне в колени; и мало того, что я вынужден скакать на нем, будто на вздыбленном жеребце, когда он кроет своих шлюх, он еще и мучит меня в душе, перегибаясь пополам, так, чтобы я свесился к нему через голову и чтобы удобнее было изодрать меня своей щетинистой щекой. Но стоит мне отшатнуться или попытаться, в порыве отвращения, порвать связующую нас перемычку (что я в былые годы иногда пытался сделать) — и он устраивает себе из моего несчастья жуткую забаву, бросается бежать, а потом резко сдает вспять, как мячик на резинке, а не то щелкает мной, как кнутом, при каждом повороте. Так чего тянуть? У нас нет ничего общего, кроме чрева породившего, плоти соединившей и могилы, что в недалеком будущем примет нас. Если и можно сыскать в моем положении какое-то преимущество, так разве что следующее: я вижу его, сам оставаясь невидимым; и, значит, могу анализировать нашу с ним связь, прикидывать, как от нее избавиться, и даже предпринимать исподтишка определенные в этом направлении шаги, вроде написания этой вот к Вашему Величеству петиции. Шаги, быть может, бессмысленные; отчаянные — наверняка. Единственная альтернатива — безумие.

Ну, что ж, скажете Вы: какой бы печальной ни представлялась наша ситуация, она не нова; такими уж мы родились, и пусть худо-бедно, однако прожили вместе тридцать пять лет; даже королям не все позволено; мы не вольны выбирать, какими нам рождаться, нам остается усмехнуться и нести свой крест, слабый сам виноват, et cetera. Видит Бог, я не нытик; я готов был вывернуться наизнанку, чтобы достойно разыграть пришедшие ко мне плохие карты; при ничтожнейшем намеке на благорасположенность со стороны брата, при наималейшем проявлении истинно братских чувств я буквально таю от благодарности, мне приходится цепляться за ванты, чтобы не потерять от радости сознание и не свалиться за борт; мои слезы льются сквозь волосы ему на лицо, так что можно подумать, будто рыдал не кто иной, как он. И будь то просто накопившееся горе или же понятная возбужденность ожиданий по поводу приезда Вашего Величества, я бы не стал обременять Вас (и собственную, свойственную Вашему покорному слуге тонкость чувств) этой жалобой. И диктует мне мольбу мою — совпадение Вашего Величества прибытия в наши пределы с критическим поворотом в нашей собственной истории и ситуации.

Я опускаю детали нашего прошлого, утомительнейшую из хроник. Некоторые уверяют, что наша мать скончалась родами, другие — что она умерла от ужаса вскорости после того, как произвела нас на свет; в равной степени вероятно, что она просто от нас отказалась. Человек, которого мы называли Отцом, показывал нас на ярмарках на протяжении всего нашего детства, однако со времени Ханга и Энга общественные вкусы переменились к уродствам вроде нашего; сколотить на нас капитала у него не вышло; по правде говоря, на нас вообще едва обращали внимание. Во младенчестве я и вовсе не осознавал, что нас двое; и только тупая несговорчивость некоего нелепого существа, которое я вечно видел перед собой, — ему непременно хотелось идти налево, когда я шел направо, оно орало и требовало еды всякий раз, как я собирался поспать, оно смеялось, когда я плакал, — натолкнула меня на мысль о его возможной инаковости; насмешки товарищей по играм, которые, стоило нам только запутаться друг в друге, туг же поднимали нас на смех, утвердили меня в подозрениях, и я начал постигать болезненную науку отчуждения. Несколько ранее я уже успел предложить брату проект весьма благоразумного союза (со мной в роли направляющего начала, контролирующего каждый наш шаг и имеющего право на окончательное суждение в вероятных между нами спорах, — что вполне естественно, поскольку он от природы существо сугубо импульсивное); он даже и слышать ни о чем подобном не захотел. В детстве наша взаимная антипатия медленно тлела, поскольку мы оба, пусть нехотя, вынуждены были подчиняться Отцу (каковой, по крайней мере, не отрицал самого факта нашей двойственности, составлявшей, собственно говоря, источник его дохода); и лишь тогда, когда нам удалось вырваться из-под его власти, в отрочестве, она разгорелась в полную силу. Моя попытка учредить и направлять наше партнерство привела к тому, что брат перестал считаться сперва с моей компетенцией в вопросах управления, потом с моим правом голоса, а затем и вовсе с самим фактом моего существования. Как на сцене, так и за кулисами он взял манеру делать вид, что зрители приходят посмотреть на него как на сольного исполнителя, а вовсе не на пару уродцев; я же, будучи скрыт от взоров публики и не имея возможности говорить кроме как шепотом, мог себе позволить лишь самые минимальные акты возмездия: размахивать время от времени руками, пытаясь попасть между строчками его глупейших реприз, гримасничать у него за спиной и через плечо, делать знаки, чтобы опровергнуть или высмеять его самоуверенные заявления. Пускай он отрицает мое существование, игнорировать меня он не может; я ставил ему подножки, смущал его, сбивал с толку, и, хотя в конце концов он оказался сильнее, я ни шагу не дал ему ступить просто так, я испортил ему праздник, я сделал его вдвое слабее, и не раз, и не два мне удавалось полностью его парализовать.