О том, какие он в результате терпел неудачи, о тех приступах отчаяния и ярости, в которые он впадал, просто страшно вспомнить; я с содроганием опускаю и эти детали. Наши нынешние отношения можно, наверное, сравнить с той ситуацией, в которой две выдохшиеся армии сами собой прекращают огонь — и лишь время от времени то там, то здесь происходят ожесточенные стычки; мы живем как в старом, с самого начала не заладившемся браке; открытые столкновения стали реже, но в них больше злобы, взаимные обиды — острее, оттого что их загнали вглубь. Каждая очередная ссора, наследница всех своих предшественниц, носит более разрушительный характер, чем предыдущая; стоит выстрелить детской хлопушке, и тут же вступает в действие тяжелая артиллерия. Однако насколько бы радикально подобное противостояние, в силу изложенных выше причин, ни сковывало нашей свободы, мы оба, как мне представляется, уже успели понять, что следующая вспышка насилия, скорее всего, окончится трагически — для одного из нас, а следовательно, и для обоих; итак, мы смирились и опустили руки, отчаявшись найти из нашего тупика хоть какой бы то ни было выход. А потом меж нами встала Талия, встала любовь; наш нынешний кризис.
Вас едва ли удивит то обстоятельство, что секс долгое время был нам заказан. Стоило нам только начать делать Девушкам авансы, и они обыкновенно либо тут же убегали от нас, либо жестоко нас высмеивали; и если бы не искушенные женщины из европейских столиц, искавшие в нас чего-то необычного, запретного (мы ездили в Европу на гастроли), мы, пожалуй, против собственной воли достигли бы зрелых лет в полной чистоте и невинности — поскольку обычные проститутки, едва увидев нас, тут же вскручивали цену до запредельных, с точки зрения наших юношеских возможностей, высот. Но даже и с европейскими дамами развлекался исключительно мой брат, один, а мне из-за его спины доставались разве что убогие суррогаты истинного наслаждения; и только лишь когда один берлинский кинопродюсер, со свойственной тамошней нации изобретательностью снимавший не совсем обычные картины, открыл Талию и привел нас к ней, лишь тогда я сумел пережить непосредственный опыт совокупления. И не могу сказать, чтобы мне это понравилось.
Если быть точным, то меня снедали чувства столь же противоречивые, как те, что я испытываю к брату. Талия — милая юная гимнастка, «женщина-змея» из хорошей семьи, нищета и разруха заставили ее проституировать собственное искусство в особого рода ночных клубах и кинокартинах, — я обожал ее всем сердцем, и не только за ее веселый нрав и за талант, благодаря которому она смогла со мной соединиться, но за ту молчаливую выдержку, так схожую с моей собственной, с которой она встречала злобные выходки моего братца. Но разве можно ожидать потворства всеобщему зуду совокупления — от меня, чью душу томила и томит единственная страсть: уединиться. Даже наше скромное спаривание (целомудренное по сравнению с тем, что он вытворял!), вызвавшее во мне странное, я бы даже сказал, щекотливое чувство, настолько откровенно шло вразрез с моими принципами, что я навряд ли получил бы от него удовольствие даже в том случае, если бы мой брат постоянно ее при этом не унижал. Мало ему, что он и без того двойник, так нет же, он должен всюду влезть, ко всему присоседиться; стиснуть, пожрать, поглотить! С головы ли, с хвоста, орел или решка, братцу моему все едино; он стискивал бедной девушке голову своими косматыми ляжками с той же скотской жадностью, с какой заглатывает тушеную говядину или впечатывает меня в матрас, и смеется, и грозит, что вот сейчас раздавит меня и съест.
После нескольких подобных встреч (режиссер был перфекционист — то ли как художник, то ли как истинный тевтон) мы обнаружили, что влюблены друг в друга: я в Талию, мой брат — тоже, на свой манер, а хохотушка Талия… в меня, конечно же в меня, я совершенно в том уверен! По крайней мере, поначалу. Она стала участницей наших спектаклей, вдохновляла нас на сочинение нового материала, сочиняла сама; мы выходили на публику, гораздую на пакости публику, в доброй дюжине разных стран и делали неплохие сборы; а мой брат по-прежнему делал вид, что брата у него нет, невзирая даже на то, что на афише у нас было написано: Извечный Треугольник. В гостиницах мы укладывались спать втроем на одной кровати, в виде трех параллельных линий, или равнобедренного треугольника, или греческой буквы альфа, и пускай именно он потел на ней каждую ночь, хрюкал и пускал слюни, чем он, собственно, занимается и теперь, мне льстила мысль, что Талия дарила его своим гибким телом исключительно из любви ко мне и смеялась в душе над его нелепой фантазией о том, что меня не существует, — чтобы побыть со мной. Она все это проделывала, смеясь про себя; я следовал ее примеру и научился даже сквозь скрежет зубовный пропускать смешок и превращать горе в повод для остроты. Случалось, что на самом пике свинской свистопляски наши взгляды встречались, и я видел, как она мне подмигивает; он рычит в порыве страсти, ее подбородок покоится у него на плече; она улыбается, а я целомудренно целую ее в лоб. Не раз и не два мне приходило в голову облечь мою любовь в написанные черным по белому слова, но что толку; к чему мне быть красноречивым, если он, как ревностный цензор, налагает свою волосатую лапу на каждое мое послание и либо искажает до неузнаваемости заключенные в нем тонкие сантименты, либо переводит их на свой собственный грубый жаргон? Я тянусь к ней, чтобы утешить, он сует мою руку ей в промежность; она принимает мою ладонь за его собственную и притворяется, что тает от восторга. Ловкачка, она оплетает своими медовыми членами нас обоих, чтобы дотронуться до того из нас, которого действительно любит; а он, как будто бы поняв, в чем дело, тут же корежит ее в какую-нибудь дикую позицию из йоги: бандха падмасана, дханурасана. Неудивительно, что наша любовь носит характер несколько эфемерный, я ведь прекрасно понимаю, что он может перехватить даже эту мою петицию; неудивительно, что мы сомневаемся друг в друге и совершаем ошибки. И в самом деле, что еще мне останется, кроме как простить ее, пусть даже сердце мое обольется при этом кровью, если наихудшие из моих подозрений на поверку окажутся чистой правдой: что, закосневши в отчаянии, Талия постепенно нисходит до собственной маски: до вульгарного создания, которое не отвечает на мои сигналы, не хочет меня замечать и по-кошачьи стонет от наслаждения, раздавленная тушей насильника! Смех стынет у меня в горле; либо Талия лишилась чувства юмора, либо же его лишился я. Радость утекает сквозь пальцы; наши гнусности остаются при нас и пахнут скотством. Если честно, она мне стала совсем как чужая; при всем моем желании я не могу постоянно убеждать себя в том, что ее нежелание меня признавать есть всего лишь одна из стратагем любви, а то, как она заигрывает с мерзким, с моей точки зрения, мужчиной, как она его ласкает, — всего лишь женская уловка, чтобы разжечь мой пыл и спрятать от него наши следы. Какие следы, Талия? В последнее время я особенно часто стал замечать, что она, при случае, ведет себя так, как будто именно я стою у нее на пути и мешаю ей быть счастливой; в самые мрачные минуты я уже способен дойти до того, что начинаю сомневаться: а что в действительности стоит за этой фразой, обращенной к брату, что ей, мол, «нужен человек цельный» — тайная страсть ко мне или тайное желание от меня избавиться.
Этот ультиматум она огласила на тридцать пятом нашем дне рождения, три недели тому назад. У нас как раз образовалась пауза между принесшим весьма неплохой доход ангажементом на новоорлеанском Марди Гра[16] и уже расписанным буквально по часам пасхальным туром по тихим барам[17] на Западе; как это ни странно, несмотря на сухой закон[18] и на Депрессию[19], а может быть, благодаря им, у нас выдался исключительно удачный сезон; никогда еще потребность в подобного рода зрелищах не была настолько всеобщей; люди буквально битком набивались в подвальные забегаловки, чтобы накачиваться контрабандным спиртным и аплодировать нашим номерам: неестественные комбинации тел, непристойная гимнастика. Нашим коронным номером, благодаря которому наши карманы пухли буквально день ото дня, была бурлескная мягкая чечетка под пародийное попурри из популярных песенок, начинался номер под Мы с моей тенью, а кульминацией была Когда мы остаемся одни; номер придумала Талия, и, голову даю на отсечение, именно он вдохновил моего братца на весьма необычное предложение, а ее — на ответ. Она по этому случаю купила торт (предназначенный для нас обоих, я уверен; но семьдесят свечей, это, конечно, был бы явный перебор); мой братец, который в подобных случаях обычно задувал единым духом сразу все свечи и лез обеими руками в крем, прежде чем я успевал набрать в грудь воздуха, весь день ходил сам не свой и справился только с тридцатью четырьмя; я с готовностью дунул ему через плечо и загасил последнюю, в первый раз за три с половиной десятилетия получив такую возможность, после чего настроение у него резко переменилось к лучшему и он огласил желание: соединиться с Талией в законном браке. Как обычно, запинаясь и сопя, он огласил всю свою безумную программу: он подведет черту под первой, прожитой половиной жизни, он оставит шоу-бизнес и потратит наши сбережения на то, чтобы получить достойную профессию, коновала, например, или сварщика, и содержать семью!
