«Можно жить вдвоем на те же деньги, которые каждый из нас тратит порознь», — проворчал он под конец своей речи — этак с вызовом, ибо Талия не выказала ни удивления, ни радости, ни смятения и выслушала его совершенно спокойно, как если бы он не сказал ей ничего нового. Я пристально вглядывался в ее лицо, надеясь отследить в нем признаки внутреннего чувства протеста; я размахивал руками и тряс головой, я перерыл карманы в поисках записки с тремя буквами НЕТ, которую всегда держал наготове (так часто являлась в ней нужда), и бросил в ее сторону, поскольку она не соизволила даже взглянуть в мою сторону. Она долго и пристально смотрела на него, вертя в руках веточку плюща; он забеспокоился, засуетился и стал говорить о том, что он, конечно, не считает себя идеальным спутником жизни, он парень непростой, нерешительный, подверженный резким сменам настроений, довольно нервный и противоречивый. Я корчил у него из-за плеча шутовские рожи. Однако с ее помощью он станет совсем другим человеком, заявил он, и зловещим тоном пообещал «отделаться», «не мытьем, так катаньем», от «забравшейся ему на плечи обезьяны», которая до сей поры мешала ему собраться, взять себя в руки и хоть что-нибудь довести до конца. Тогда он впервые применил ко мне данный эпитет; и сказано это было настолько решительным тоном, что у меня по спине пробежали мурашки. В ней вся его надежда на искупление, продолжил он, от беспокойства впав в патетику и сентиментальность; без нее он — скотина скотиной (как будто с ней он никогда не вел себя по-скотски!), жалкая половинка человеческого существа; так пусть же она войдет в его положение, сжалится над ним и даст согласие на то, чтобы, как говорится, стать его лучшей половиной — иначе он пропал!
Почему она не рассмеялась ему в лицо, не припомнила ему все его скотские выходки, не сказала ему раз и навсегда, что терпела его только из-за меня? Она встала из-за стола и оперлась обеими руками на тросточку, непременный атрибут ее сценических выступлений; я протянул к ней руки и почувствовал, как по моим локтям текут слезы, которые мой братец выдавил из себя, чтобы показать, какой он разнесчастный. О, при случае эта тварь способна еще и не на такие фокусы! Я даже попробовал было и сам удариться в слезы, но изумление высушило их на моих глазах. Уже в дверях Талия обернулась и посмотрела как будто бы сквозь него — признаюсь, то был последний раз, когда я еще мог поверить, что она глядит на меня. Затем, нагнувшись со вздохом, чтобы поднять с пола мою измятую записку, которую тут же, не читая, скомкала и бросила в ближайшую пепельницу, она ответила, что и в самом деле устала от акробатики: пускай он попробует так или иначе исполнить данное обещание; а там поглядим.
Не успела она договорить, а фальшивых слез как не бывало; даже не спросив у нее разрешения, он тут же уволок ее, пронзительно визжащую, на кухню, по-свински, как всегда, стянул с нее изогнутой рукояткой трости трико и отымел, бросив поперек кухонной раковины, и все это время, перекрывая ее смешки и стоны, ревел: «Вот увидишь, теперь ты у меня увидишь!»
Ваше Величество, я живу в постоянном ужасе, в ожидании того, что она должна увидеть. Мой брат способен на все. Он сел на диету, мотивируя этот свой шаг тем, что хочет сбросить ради нее лишний вес; однако в последнее время я стал чувствовать, что слабею, и день ото дня во мне крепнет уверенность: мы с ним как две грозди винограда на одной лозе, и если не будет хватать живительных соков, одна отомрет сама собой, более крупная поглотит ее без остатка. Разыгрывая из себя семейного человека, он приобрел медицинскую страховку, и теперь время от времени как бы между делом замечает, что по условиям контракта страховка покрывает расходы в том числе и на обширную пересадку тканей; насколько я понимаю, он может попытаться убрать меня с глаз долой, попросту пересадив хирургическим способом внутрь собственного организма. Я не ем; я совершенно перестал спать. Талия, утешение мое, моя единственная надежда, — почему она меня покинула?
Если она и в самом деле покинула меня. Ибо с недавних пор меня посещает странная фантазия, которая сама по себе вполне может оказаться порождением рассудка, расстроенного недостатком любви (и отдыха, и питательных веществ): что Талия не настолько проста, как хочет казаться. По правде говоря, я подозреваю, или начинаю подозревать… что существуют две Талии! Только не поймите меня неправильно: не в том смысле, в котором Чанг и Энг были двое или двое нас с братом; речь не о том, что одна Талия каким-то образом соединена с другой, — но о Талии внутри другой Талии, наподобие тех матрешек, которых с таким неподражаемым искусством изготовляют подданные Вашего Величества и люди из сопредельных с вами стран: одна Талия заключена, ущемлена внутри другой, той железной девы, которую обнимает мой брат!
Я впервые увидел ее вскоре после того рокового дня рождения. Что бы там ни говорил мой брат, нравственнее он от этого не стал, и для следующего нашего представления выдумал новый трюк, основанный на старой как мир непристойности, и вот для того, чтобы «как следует освоиться» (это он так говорит), спит теперь со своей «невестой» только валетом, как укладывают туфли в коробку или как древний восточный символ Инь-Ян. Иногда она кладет голову ему на колени, и вот однажды ночью, когда я глянул на предательницу вниз, я встретил ответный взгляд, ничуть не более сонный, чем мой, перевернутый взгляд в сиянии юной весенней луны. И — поразительно — то была совсем другая Талия! Ее лицо — мне следовало бы, наверное, выразиться иначе: лицо ее сестры — было перевернуто, но тут вдруг до меня дошло, что глаза-то смотрят прямо; там была другая женщина, незнакомка, которая смотрела мне в глаза, молча, просто и прямо, сквозь лицо своей товарки. Я даже вспотел, настолько сильным было мое смятение, — первый за всю мою жизнь опыт потения. К счастью, мой братец спал без задних ног и видел сны. Ошибки быть не могло, другая женщина выглянула мне навстречу из-за маски: пленница, такая же, как я, и взгляд ее оставался отстраненным и ровным, какие бы гримасы и ухмылки ни искажали физиономии ее бессердечной сестры. На следующую ночь я снова ее увидел, и через ночь тоже, искреннюю, немую; на день она исчезает, поглощенная этой, другой Талией; теперь я живу ожиданием ночи, чтобы снова и снова рассказывать, глядя в ее стоические глаза, об изначальном ужасе и сопутствующих горестях нашей ситуации. Только ее одну (некогда, быть может, самостоятельное, подобное мне существо, поглощенное впоследствии самодовольно-ухмыльчивой сестрицей) я теперь боготворю и обожаю — пусть даже надежды у меня никакой и множество самых дурных предчувствий. Замечает ли она меня, когда я подмигиваю и размахиваю руками, или мое лицо для нее столь же чуждо, как для меня лицо ее сестры? Почему она так пристально, не мигая, смотрит на меня, как будто пытается оценить, жестко и беспристрастно? Неужели и она, моя любовь, сомневается в моем действительном существовании? Нет, это уже слишком!
Как бы то ни было, времени осталось немного. Талия начинает выказывать норов; теперь, когда она прибрала к руками моего братца, она старается не оставить у него никаких сомнений в том, что на сцену она возвращаться не намерена, что больше всего на свете ей хочется собственную, пусть небольшую, ферму, что он, с ее точки зрения, слишком мало работает над собой, чтобы «стать наконец настоящим мужчиной», и так далее. Прошлой ночью — клянусь — я почувствовал, как он пытается всосать меня сквозь соединительную перемычку, и в ужасе вцепился в простыни. Теперь я каждую секунду жду, что он внезапно вынет из рукава козырную карту — и разделается со мной раз и навсегда. Когда он это сделает, я прокушу связующую пуповину и убью нас обоих. Господь не осудит меня за подобное убийство, и по крайней мере я спасу мою возлюбленную от всех тех страданий, которые она, через посредство своей сестрицы, переживает в лапах брата.
Однако, приняв во внимание те ежедневные успехи, которые делает наша наука, а также и благую весть, связанную с визитом Вашего Величества, я уповаю на эту, последнюю надежду: что стоит вам только изъявить такое желание, и величайшие светила хирургии успешно отделят меня от брата, да так, что при этом по крайней мере один из нас останется жить, свободный от другого. В конце концов, ведь были же мы когда-то связаны с нашей неведомой матерью, и все наши несчастья начались в тот момент, когда нас обоих успешно от нее отделили. Или же, если в нашем случае привязанность к какому бы то ни было объекту неизбежна, пусть объектом этим станет что-нибудь более совместимое с каждым из нас и более приятное; пересадите на мое место братнину Талию, а меня прикрепите… к моему же собственному пупку, к чему угодно, только бы не к нему, если уж та, настоящая Талия, в которую я влюблен, не может обрести свободу и соединиться со мной! А может быть, у нее есть еще одна сестра… Я обнял бы самое смерть как родную сестру, если бы ни с кем, кроме нее, мне не пришлось делить могилу. Быть единым: рай небесный! Быть порознь: блаженство! Но быть и тем, и другим, и при этом ни тем, ни другим — попросту непристойно. Ваше Величество может себе представить, с каким нетерпением станет ждать Его высочайшего ответа на эту петицию.
