— Кто там?

— Единственный мужчина, который всегда любил тебя.

Она бросилась ему на шею и поцеловала; потом, охваченная двойным чувством стыда, отпрянула прочь. Но если ее ласки и оставили его холодным, ни единым словом он ее не попрекнул. Он взял ее за руку.

— Ах, Пегги. Ах, Пегги.

Она снова принялась плакать, а потом случилось одно из двух. Может быть, она бросилась к его ногам, умоляя о прощении и заклиная его, чтобы он вспомнил о былой любви. Он поднял ее на ноги и утер ей слезы.

— Простить тебя? — повторил он глубоким, исполненным доброты и нежности голосом. — Любовь, Пегги, прощает все. Но, по правде говоря, я никогда не сумею забыть.

Он взял ее лицо в ладони; ее горькие слезы ручьем текли по его запястьям. Он выбрался из Логова и пошел на край обрыва; прислонился к дереву, стал глядеть в морскую даль. Постепенно Пегги затихла и ушла своей дорогой, он же, он еще долго пробыл той ночью в Джунглях.

С другой стороны, могло случиться и так, что в полуночной мгле он привлечет ее к себе, сожмет в объятьях и даст понять, что пусть он больше и не сможет уважать ее так, как раньше, он все равно ее любит. Они поцелуются. Долго и страстно они станут поверять друг другу свои самые заветные тайны; не скоро они покинут в ту ночь Логово Сфинксов; а потом он любовно возьмет ее на руки и отнесет на пляж, в теплую летнюю воду. Они станут плавать, покуда слезы не сделаются частью извечных вод земных; а затем, рука об руку, они пойдут по лунной дорожке к берегу. Выходя на отмели, они будут останавливаться и поворачиваться лицом друг к другу. Теплые легкие волны станут ласкать их босые ноги; капельки воды — отблескивать на их телах. Вода смоет стыд, вода смоет страх; и ничего не останется, кроме томительно-сладостного акта познания.

На лесном складе за госпиталем ряды сохнущих свежих досок перекладывали квадратными в сечении сосновыми жердями, для того чтобы между ними проходил воздух. Пляж был весь усеян этими палками, в три, в четыре, в пять футов длиной; и если взять такую за комель и метнуть ее, как копье, в воду, то лучшей подлодки просто не бывает. Перс Гольц стал пускать подлодки, а потом отлив нес их в сторону Джунглей, а Перс Гольц как будто бы за ними наблюдал.

— Ни шагу дальше, — сказал Эмброуз, когда Перс был уже совсем рядом.

Перс безразличным тоном процедил через губу:

— А что бы тебе не заткнуться?

— Мне всего-то и нужно будет, что подать знак, — заявил Эмброуз, — и они тут же поймут, что ты пополз туда шпионить.

За разговором они запустили еще по нескольку подлодок. Весь прикол был в том, как долго она будет идти под водой, не выходя на поверхность: если кинешь слишком плоско, палка будет просто скользить по поверхности; если слишком отвесно — ткнется носом в глубину, а потом вода вытолкнет ее обратно. Но если сделаешь все как надо, они входят легко и без всплеска, а потом всплывают, но уже через несколько ярдов. Руки у Эмброуза были длиннее, и он знал, как надо; Перса он обставил без труда.

— Да нет никакого знака, — сказал Перс.

— А вот и есть. Целая куча.

— А если и есть, то ты все равно ни одного не знаешь.

— Это тебе так кажется. Смотри.

Он вытянул руку в сторону Джунглей и сделал подряд несколько знаков пальцами, вроде тех, которыми изъясняется глухонемой мистер Нил, продавец яиц.

— Я им сказал, что мы пускаем подлодки и что беспокоиться не о чем.

— Ничего ты не сказал. — Но пускать подлодки Перс на минуту перестал и дальше по берегу тоже не пошел.

— Погоди-ка, — Эмброуз изо всей мочи сощурился в сторону деревьев.

— Идите… дальше… по… берегу. Они хотят, чтобы мы прошли чуть дальше по берегу.

Тон у него был уверенный и спокойный, и Перс, пробормотав себе под нос положенное: «Ну ты и врать», пошел тем не менее за Эмброузом следом в сторону нового моста.

Если Эмброуз лучше пускал подлодки, то в качестве бомбардира ему с Персом было не тягаться: тот бросал и выше, и дальше, и куда более метко. Теми ракушками, что побольше и поглубже, они пекли на воде блины; плоские подкручивали, чтобы те зарылись в воду, или бросали прямо, плоскостью вперед, чтобы они ушли как можно тише и без всплеска. Пивная банка, если запустить ее дыркой вниз, очень даже классно гудит. Так они себе пускали и бомбили, а потом Эмброуз увидел совершенно удивительную вещь. Среди морской травы лежала вынесенная прибоем бутылка с запиской внутри.

— Глянь, что нашел!

И тут же рванул, чтобы схватить ее первым. Она была из белого стекла, из-под вина или из-под виски, с туго завинченной пробкой. На стекло поналипли спутанные прядки высохшей, пополам с песком, зостеры и гроздья мелких мидий. Этикетка слезла, остались только несколько параллельных белых полос, там, где клей лег гуще всего; бумажка внутри была свернута.

Вот это да! — воскликнул Перс. И тут же попытался выхватить бутылку, но Эмброуз заблаговременно убрал ее подальше.

Перс был вне себя от возбуждения, и привычный цинизм с него как рукой смахнуло.

— Слушай, как ты думаешь, откуда ее к нам занесло?

— Да откуда угодно, — голос у Эмброуза дрогнул. — Она могла годами плавать в океане! — Он отвинтил крышку и перевернул бутылку вверх дном, но бумажка не проходила сквозь горлышко.

— Надо палочку!

Они кинулись на поиски какой-нибудь более или менее прямой веточки, нашли, и Эмброуз залез ею в бутылку. Всякий раз, как ему удавалось дотянуть записку почти до самого выхода, а потом она срывалась, они оба выдыхали: «Эх ты!»

Сердце у Эмброуза выпрыгивало из груди. На какой- то момент Сцилла с Харибдой, Тайный Орден, братец Питер — все на свете провалилось в тартарары. И Пегги Роббинс, она тоже, хоть и не исчезла совсем с его внутреннего горизонта, оказалась включена в некую куда более широкую перспективу, роскошную и не слишком внятную, видимой эмблемой которой была обросшая морской травой бутылка. К западу тянулся этот новый горизонт, куда-то к западу, куда морской отлив нес соленую воду от берегов Восточного Дорсета. Из-за реки и залива, из-за огромного континента за рекой и заливом пришла по морю эта весть. Ее несли доселе не обозначенные на картах течения, неведомые рыбы тыкались в нее тупыми мордами, она плясала на воде веками, в свете неведомых звезд. И — в конце концов решилась наконец оставить океан; мимо мыса и мимо гавани, мимо черной банки и красной монашки заключенное в ней слово вымыло прямиком к нему в руки.

— Ради Бога, разбей ты ее, ну пожалуйста! — не выдержал Перс.

Перехватив бутылку за горлышко, Эмброуз ударил ею о заросший мхом и ракушками обломок кирпича. Слишком слабо. На лбу у него выступил пот. С третьей попытки бутылка раскололась, и записка выпала наружу.

— Моя! — крикнул Перс, но прежде, чем он успел до нее дотянуться, Эмброуз отшвырнул его в сторону, в песок.

Лицо у Перса перекривилось, и он захныкал:

— Ты у меня еще получишь!

Но Эмброуз даже и не взглянул в его сторону. Как только он поднял бумажку с песка, Перс бросился на него, но Эмброуз так навесил ему встречного свободной рукой, что тот заревел уже в голос и побежал по пляжу прочь.

Записка была — половинка небрежно выдранного из блокнота листа линованной грубой бумаги, сложенная в три раза. Эмброуз развернул ее. На верхней строчке густо-красными чернилами было написано:

ВСЕМ, КОГО ЭТО МОЖЕТ КАСАТЬСЯ

На предпоследней:

ИСКРЕННЕ ВАШ

В промежутке строчки были совершенно пустые, и нижняя строчка, где по идее должна была быть подпись, — тоже. Кое-где чернила расплылись и кляксами впитались в толстую пористую бумагу.

Мимо просвистела устричная раковина и шлепнулась чуть поодаль в песок: в сотне футов от Эмброуза Перс Гольц утер большим пальцем нос и отступил на несколько шагов назад. Эмброуз, не обращая на него внимания, медленно пошел вдоль берега. В Джунглях Сфинксы объявили в тайном заседании перерыв, чтобы поиграть на обрывистом речном берегу в царя горы. Перс метнул еще одну ракушку, сделал полуоборот и приготовился бежать; но догонять его было некому.