— Опа-на! — завопил Херман. Питер густо покраснел и пихнул его кулаком, чтобы заткнулся. Все уставились на вход в хибару.

Первым выбрался молодой человек, который Эмброузу показался незнакомым. У него были темные глаза и волосы, черные усики, и, хотя он был чисто выбрит, щеки отливали синевой из-за пробивающихся бакенбардов. На нем были белая сорочка, галстук и желтый пуловер под кожаной курткой, а на коленях чистых брюк — два грязных пятна; пол в Логове был земляной. Он выпрямился и хмуро оглядел мальчишеский полукруг, так, как будто вот-вот разозлится всерьез, — но потом ухмыльнулся и принялся отряхивать колени.

— Парни, прошу прощения. Не знал, что это ваша хижина.

Следом вылезла девушка. Шатенка со спутанными волосами, в лице ни кровинки, к пальто пристали кусочки сухих листьев. Парень помог ей выбраться, и она тут же, ни на кого не глядя, пошла прочь, засунув правую руку в карман пальто. Парень подмигнул Питеру и поспешил следом.

— Вот это да! — прошептал Херман Гольц.

— А он кто такой? — полюбопытствовал Песочник Купер.

Кто-то сказал, что это Томми Джеймс, прямиком с военно-морского флота.

Питер сказал, что если в училище об этом узнают, то Пегги Роббинс там больше не учиться, а Херман поведал о том, как его старшую сестру всего четыре месяца тому назад вот так же точно вышибли с курсов медицинских сестер.

— Они пошли все вместе купаться голышом на Шоул-крик, ночью, и сестренку вышибли, а всех остальных — нет.

И Сфинксы начали ржать и дурачиться насчет сестренки Хермана Гольца и насчет Пегги Роббинс с ее хахалем. Кое-кто хотел даже побежать за ними следом и устроить им кошачий концерт, но в конце концов все согласились, что Томми Джеймс, во-первых, местный, а во-вторых, крутой, так что связываться с ним не стоит. Кто-то сказал, что заметил у него на виске шрам.

Херман заголосил: «О, любовь моя!» и рухнул на Питера, который повалил его в густой вьюнок.

Чувствуя, как у него горят скулы, Эмброуз присоединился к общему веселью:

— Мы должны повесить тут табличку! Частное владение: лизаться строго воспрещается.

Все рассмеялись. Но как-то не так, как хотелось бы.

— Эй, пацаны! — просипел Песочник Купер. — Эмби говорит, что они там лизались!

Эмброуз тут же скорчил широкую ухмылку и закричал: «Обманули дурака на четыре кулака!»; потому что если кто-нибудь что-нибудь такое говорит, чтобы тебя наколоть, то потом положено сказать про четыре кулака, чтобы ты понял, что тебя накололи.

— Какие на фиг четыре кулака, — просипел Песочник Купер. — На спор, я знаю, что мы там найдем.

— Слушай, а ведь правда! — сказал Питер.

У Песочника был старый фонарик, который он всегда носил с собой на поясе, так что его пустили первым, а потом полезли Питер и Херман и все остальные. Едва ли не в ту же секунду Эмброуз услышал, как Песочник громко сказал: «Ни фига себе!» — и в Логове началась какая-то возня. Потом он услышал крик Питера: «Дай гляну!», а Херман Гольц начал эдак по-девчоночьи хихикать. Питер сказал:

— Я сказал, дай гляну, ты, придурок!

— Пошел ты на хрен, — отозвался придушенный голос Песочника Купера.

— Сам иди, и на хрен с хрена.

В общей суматохе Персу Гольцу удалось незамеченным прокрасться внутрь, но теперь кто-то из Сфинксов его заметил.

— Пшел вон отсюда, Перс. То-то я чую, чем-то тащит.

— От тебя и тащит, — нашелся мелкий.

— Давай, Перс, правда, иди отсюда, — приказал Херман. — От тебя воняет.

— От тебя еще хуже воняет.

Кто-то сказал: «Да врежьте вы ему, и все дела», но прежде, чем они успели до него добраться, Перс уже был снаружи. Он высунул язык и сымитировал губами звучный пёр в сторону Питера, который высунулся из лаза и чуть было не поймал его за ногу.

Потом Питер посмотрел на Эмброуза и, прямо оттуда, с земли, сказал:

— У нас начинается заседание.

— Ага, — добавил кто-то изнутри. — И детям строго воспрещается.

— Лизаться строго воспрещается, — официальным тоном, передразнивая Эмброуза, развил мысль другой невидимый член Ордена. Песочник Купер добавил, что еще что-то там тоже строго воспрещается, и слово было то же самое, из-за которого, если вовремя его сказать, он иногда начинал смеяться и забывал натравить на тебя своего чесапика.

— Давайте-ка вы с Персом уматывайте отсюда, — сказал Питер. Голос у него был не злой, но выражение на лице было странное, и он как-то очень уж быстро юркнул обратно в Логово, откуда теперь доносились радостно-возбужденные шепотки. Упомянули имя Пегги Роббинс, а потом кто-то рискнул здоровьем сказать, что попробует, — ну, попробуй — а вот и попробую, пригласить на следующее заседание Рамону Питерс.

Перс Гольц уже уплелся довольно далеко, на пляж. Эмброуз спустился с обрывистого берега, скользя и цепляясь за оранжевые корни подмытых водой и ветром деревьев, и нехотя пошел следом. Питер сказал: «Сам иди, и на хрен с хрена», и голос у него был такой, как будто он каждый день говорил такие вещи. И ругательные слова были тут — не самое худшее.

У Эмброуза сосало под ложечкой, и было такое впечатление, как будто он проглотил, не прожевав, слишком большой кусок; он поднял руку, повернул ее под нужным углом и увидел, что в порах выступили капельки пота. Вот что имеется в виду, когда говорят про покрылся холодным потом: очень похоже на школьные праздники, когда стоишь за кулисами и ждешь сигнала, чтобы выйти на сцену. Мысль о хахале в усиках и бакенбардах была невыносима: как он подмигнул, и эти его кудрявые волосы, и кожаная куртка поверх белой сорочки под зеленый галстук — за этим всем скрывалось что- то важное; в ушах звучали шепотки, и они говорили ему, что какие бы таинства сейчас ни шли своим чередом в Логове, к брату Визгуна Джеймса они имели совсем другое отношение, чем к Пегги Роббинс.

К ней он испытывал куда более сложное чувство. Он представил себе, как ее вышибают из медицинского Училища: отчасти из-за рассказов Хермана Гольца про старшую сестрицу, Эмброузу казалось, что впавших в немилость студенток вышибают с курсов медсестер поздно ночью и без одежды; интересно, подумал он, а что за человек их вышибает и куда потом деваются вышибленные из медицинского училища студентки.

Каждый из осенних ураганов взимал с речного берега свою положенную дань, и вся дальняя часть пляжа была завалена стволами когда-то упавших с обрыва деревьев. Соленые вода и воздух быстро освободили их от коры и добела вылизали древесину. Казалось, они никогда не сгниют; Эмброуз мог сколько угодно тереть рукой гладкое, как будто полированное сероватое дерево, и никаких тебе заноз. Коню понятно, что через какое-то время Джунгли исчезнут совершенно. Он к тому времени уже станет взрослым, и ему будет все равно. Вот только его детям, подумал он, будет, наверное, жаль тамошних извилистых тропинок и потаенных мест — хотя, конечно, если ты чего ни разу в жизни не видел, тебе этого нисколько и не жалко.

На самом берегу, в кучах выброшенных прибоем водорослей, где скакали песчаные блохи, вечно было полным-полно пустых банок из-под пива, грейпфрутовых шкурок и отравленных стоками с консервного завода пятнисто-белых окуней. Уж здесь-то гнили хватало. Но на песчаном пляже, на ветру и на солнышке, Эмброуз мог дышать полной грудью. В коктейле с морской солью и острым маслянистым запахом зостеры, гниль составляла непременный дух прибережья, который тревожил и радовал. Стояла светлая летняя ночь; Пегги Роббинс только что вышибли из медицинского училища, и единственное, что ей оставалось, чтобы укрыться от посторонних взглядов, — это сбежать в Джунгли и спрятаться в Логове Сфинксов. А в это время Эмброуз проснулся от скрежета и звяканья в переулке и вышел из дому, чтобы прогнать черных псов или близнецов Арни, или кто там рылся в мусорных баках. Очарованный благоуханием ночи, он вышел на берег и углубился в Джунгли — как вдруг услышал, что кто-то плачет. В логове было черным-черно; она сжалась в комочек у самой дальней стены.