— По правде говоря, — произносит он, подняв глаза на застывшую в ожидании толпу, — я рад, что смог помочь людям.

Но две спасенные им человеческие души не потерпят с его стороны ложной скромности! Перед лицом собравшихся школьников и членов родительского комитета Визгун Джеймс умоляет простить его, в то время как Пегги Роббинс — ну, в общем, она обнимает и целует его у всех на глазах, и шепчет ему на ухо что-то такое, от чего его лицо заливается краской! Людское множество аплодирует стоя, в первом ряду отец и матушка, рядом с ними дядя Карл, дядя Конрад и тетя Роза; из-за кулисы, лопаясь от гордости за брата, ему подмигивает Питер. И вот духовые и струнные сливаются в финальном тутти, запредельно возвышенном для смертного уха: в нем, как в слове ввысь, есть отзвуки полета и восторгов, которые ширят грудь. Оно вздымается, кипит, поет; во главе ликующей толпы он, неузнаваемо преобразившийся, взмывает над залом, ввысь, над Восточным Дорсетом, к звездам.

Несмотря на то что это именно он, а вовсе не его старший брат, придумал для шайки название, Тайный Орден Сфинкса счел Эмброуза слишком маленьким, не захотел принять его в ряды и запретил ему участвовать в секретных заседаниях. Ему дозволялось ходить вместе с Питером и всеми прочими на берег реки и дальше, в Джунгли, вплоть до самого Логова; он мог качаться с ним вместе на лианах, как Тарзан, Обезьяний Царь, съезжать и карабкаться по заросшим древесными корнями обрывистым берегам; но как только Сфинксы прекращали детские игры и созывали Тайный Орден на заседание, Питер говорил ему: «А теперь вы с Персом давайте уматывайте отсюда», и ему приходилось идти на пляж с братишкой Хермана Гольца, из крашенных в желтый, как крабовый жир, цвет лачуг у верфи.

— Ну, пошли, зануда, — со вздохом обращался он к Персу. Однако, как ни унизительно было оказываться вот так, за бортом, на пару с семилетним сопляком, у которого был к тому же вечный ячмень на глазу и от которого за версту несло ссаньем и немытыми старушками, в глубине души Эмброуз одобрял сложившуюся практику исключения младших. Допусти мелкотню в свой Тайный Орден: и через день о твоих секретах будет знать вся школа.

А ведь именно в секретах все дело-то и заключалось. Когда однажды вечером Питер проговорился, что он и его приятели собираются организовать свой клуб, Эмброуз всю ночь проворочался с боку на бок, одержимый чередой горячечных фантазий. Клуб будет тайный — тут, конечно, и говорить не о чем; будут тайные рукопожатия, тайные пароли, тайные обряды посвящения. Но все это само по себе ничего не стоит, если не будет постоянно напоминать членам клуба о действительно важных вещах, которые — н-да, как бы это сказать, в общем, должны быть настоящие секреты, темные тайны, неизвестные никому, кроме членов Ордена. Чтобы получить к ним доступ, человек должен пройти обряды посвящения — есть такое слово, инициация, — и вот тогда ты войдешь в число посвященных, и, по правде говоря, действительно проникнешь сквозь таинственный покров, и сможешь, встретив где-нибудь другого члена Ордена, обменяться с ним понимающей улыбкой, потому что вы оба знаете то, что вы оба знаете. Всю ночь и еще какое-то время после Эмброуз мучительно размышлял над тем, поймут ли Питер и его приятели, что в этом-то, собственно говоря, все и дело. Он перестал сомневаться после того, как время от времени начал замечать у них на лицах именно такое выражение, такое, как нужно; определенные слова и едва заметные жесты тут же вызывали в них неудержимый смех; они ни под каким видом не допускали чужаков в Джунгли и ничего не сказали родителям о Тайном Ордене Сфинкса. Эмброуз был удовлетворен. Чтобы собственное положение казалось не таким невыносимым, он дал понять Персу, что он-то сам посвящен во все орденские таинства и что он — особого рода посвященный, в чьи обязанности входит патрулировать пляж и следить, чтобы шпионы и сопляки не приближались к Логову.

К тому времени, как он переоделся и спустился вниз, Питер и вся команда давно уже ушли, и он даже бегом смог догнать их только за волноломом, почти у самых Джунглей. День был теплый и ветреный; река — иссиня-черная, вся в крупных пенистых беляках. Снаружи, в проливе, долдонил колокольный буй, а бакены под напором отлива все легли на бок, в сторону открытого моря. У каждого типа было свое название, красная монашка, черная банка, и настоящие моряки знали, какой из них что обозначает.

— Эй, Питер, подожди меня!

Питер повернул голову и в знак приветствия дернул подбородком вверх, но ждать не стал, потому что Херман Гольц тут же дал ему раза туда, куда полагается, просто так, по-приятельски, для смеха, и Питеру пришлось рвануть за ним следом в Джунгли. Первым с Эмброузом заговорил Песочник Купер: Песочником его звали за то, что он конопатый и рыжий, и за то, что волосы у него такие же курчавые и жесткие, как у его кобеля-чесапика, а еще у Песочника Купера руки были шершавые на ощупь, а голос — с легкой такой сипотцой, как будто ему в горло насыпали песку.

— Я слышал, ты сегодня домой прибежал весь в соплях.

Песочниковой шавки рядом не было, а Питер был. Эмброуз сказал:

— Враки.

— А Перс говорит, не враки.

— Так и было, весь в соплях, — подтвердил с расстояния в несколько ярдов Перс Гольц — Если бы Визгун тут был, он бы не дал соврать.

Эмброуз поразмыслил над тем, как они с Визгуном едва унесли ноги из Пещеры Сторожевых Псов, и улыбнулся.

— Это тебе так кажется.

— Это я точно знаю, ты, ссыкун!

Стерпеть подобное от мелкого засранца вроде Перса было уже никак невозможно. Эмброуз швырнул в него комком грязи, а когда в ответ полетела половинка устричной раковины, острая, что твой нож, все решили, что это уже слишком, и гнали Перса через всю Эрдманову кукурузную делянку. А потом вошли под сень деревьев.

Джунгли, так же как и Тайный Орден, имя обрели благодаря Эмброузу; они стояли на высоком берегу реки, между медицинским училищем и новым мостом. По правде говоря, это была рощица псевдоакаций, по размерам ничуть не больше школьного двора, ограниченная с двух не примыкающих к речке сторон Эрдмановой делянкой, а с третьей — восточно-дорсетской помойкой. Но выглядела она весьма таинственно из-за густых зарослей разнообразных ползучих растений и жимолости, которые сплошь покрывали землю и обвивали каждое дерево, и еще из-за целого лабиринта петляющих между деревьями тропинок. А еще там, прямо как в настоящих джунглях, стояла роскошная густая вонь: серые крысы и скворцы разлагались прямо там, где их накрыло действие отравы; шастали и гадили на тропинках лохматые ретриверы; иногда по случаю попадались надетые на кончик ветки или заброшенные кем-то в самую гущу вьюна маленькие, пакостные на вид штуковины, при виде которых Эмброуз принимался хихикать вместе со всеми прочими; а если раздвинуть стебли дикого винограда у корней дерева, любого дерева, то земля окажется усыпанной маленькими коричневыми катышками и косточками мышей-полевок: погадки, остатки совиных пиршеств. Это было самое захватывающее дух место на земле, из всех, которые знал Эмброуз, — в своем, конечно, роде. Если слишком глубоко вдохнуть здешний воздух, то могло и стошнить, но в должных, по вкусу отмеряемых дозах он обладал богатым, странно будоражащим вкусом. И если бы он только набрался смелости, он непременно спросил бы остальных, испытывают ли они, когда прячутся от неведомого Нечто в зарослях лиан, то же, что испытывает он: как здешний дух места давит им на мочевой пузырь.

С тарзаньими воплями они спустились к Логову, выстроенному из топляка, из найденного на свалке ковра, и замаскированному от посторонних глаз живыми лозами дикого винограда. Питер и Херман Гольц рванули ко входу наперегонки, и Питер непременно бы выиграл, потому что толстого Хермана мудрено не обогнать, но у него развязался шнурок на ботинке; в итоге они пришли нос-в-нос и разом нырнули головой вперед, чтобы скорее протиснуться сквозь лаз.

— Эй!

Забравшись в лаз по пояс, они остановились, сдали назад и мигом поднялись на ноги.