В тот день после школы он собирался сказать ей, по правде говоря, как бы между делом и с этаким вздохом, который он про себя довольно явственно слышал; но как только он начал говорить, вздох встал у него поперек горла, и это было так больно, что он отметил, опять же про себя: «Так вот что имеют в виду, когда говорят, что в горле застрял ком».

По дороге из школы он дважды опозорился. На полпути между Сциллой и Харибдой, придерживаясь, как то и должно, берега Сциллы, он услышал какое-то жужжание, на уровне бедра; он подумал: пчела — и, быстро обернувшись кругом, замолотил по воздуху руками. Никакой пчелы там не было, но жужжание сместилось к нему за спину. Он снова крутанулся вокруг своей оси — она что, в карман к нему залезла?! — и большими скачками понесся вперед; пчела зажужжала на октаву выше, и он понесся к перекрестку уже во всю прыть, не думая о том, что могут подумать о нем вполне конкретные одноклассники. На углу ему пришлось подождать, пока пройдут машины, и тут до него дошло, что как только он остановился, жужжание тоже стихло. Он перепугался всего-то навсего отвязавшейся цепочки от собственного складного ножа.

— Эй, какая муха тебя укусила? — завопил Визгун Джеймс, который до того был слишком занят Психованной Элис, чтобы отвлекаться на более мелкие пакости.

Эмброуз нахмурился и ткнул щепотью в наручные часы:

— Проверял, за сколько добегу до угла!

Но в этот самый момент на глаза ему попалась злосчастная цепочка, и на глаза тут же навернулись слезы, которых было уже ни спрятать, ни объяснить.

— Обоссался Кохеровой псины! — выкрикнул чей-то голос.

И, следом, другой завел дразнилку:

— Эм-броуз обоссался! Эм-броуз обоссался!

И Визгун Джеймс, гнусным таким голоском:

Спасти лицо можно было теперь только одним-единственным способом: накинуться на Визгуна с кулаками — и он прекрасно знал, что на это ему ни в жисть не хватит смелости. Этот тип, который обожал наступить тебе со всей дури на ногу или «показать, как лошадь кусается», ухватив бородавчатыми пальцами за кожу выше локтя и выкрутив ее винтом, этот тип внушал ему такой первобытный ужас, что Эмброузу, чтобы хоть как-то от него отделаться, пришлось паясничать. Отец у него, спасибо кайзеру, был хромой, и эта его колченогая припрыжка была притчей во языцех у школьников Восточного Дорсета, из коих не один и не два подверглись самым суровым санкциям за передразниванье оной; но никто не мог изобразить его походку так, как это делал его же собственный отпрыск. Эмброуз вытянул ногу пяткой вперед, поднял плечи, растопырил локти и принялся подскакивать и ворочать бровями на каждом шагу — ну вылитый Старикан! И вот таким макаром, чуть только проехали машины, он и ринулся к дому, как хромоногий дрозд на червяка или как бросается отец на какого-нибудь юного негодяя, и Визгун Джеймс расхохотался, вместо того чтобы броситься за ним в погоню. Но тут раздался голос, который пулею пронзил Эмброуза.

— Что ты делаешь, это тебя недостойно! — вскричала матушка и прижала его к груди. — Разве же в этом смелость, разве какой-нибудь малолетний уголовник вроде этого Джеймса — разве он смелый!

Он уже изготовился защищать высказанное матушкой предположение, но тут подошла цветная Хэтти, щелкнула жевательной резинкой и спросила, чего там надо выгладить.

— Если собираешься идти с Питером в Джунгли, беги скорей наверх и переоденься.

Он не остался глух к заботливой нотке в матушкином голосе, но, чтобы не дать ей недооценить всю меру своего отчаяния, он шел вверх по лестнице, едва переставляя ноги. В любом случае Хэтти давно надо было поставить на место.

Когда на кухне появлялась благоухающая ванильными ирисками Хэтти, матушкины послеполуденные радиопрограммы отправлялись прямым ходом за борт. Хэтти работала в доме с самых ранних девических лет, а теперь у нее на шее сидели трое детей и муж, который спускал ее деньги на бегах. Никто не знал, сколько она понимала во всей этой букмекерской кухне, если она в ней вообще что-нибудь понимала, но после обеда она неизменно настраивала приемник на ту балтиморскую станцию, которая передавала результаты забегов из Буи и Пимлико[14], а матушке Эмброуза все никак не хватало духу ее приструнить. Как только начинались скачки,

Хэтти поднимала утюг донышком кверху и принималась напряженно щуриться куда-то вбок, в сторону холодильника, встречая каждую сводку результатов кивком и многозначительным хмыканьем.

— Полководец, выплаты четыре восемьдесят, три сорок и два восемьдесят…

— Мм-хмм.

— Аргонавт, четыре шестьдесят и три сорок…

— Мм-хмм.

— Гордость Сэла, два восемьдесят…

— Мммм-хмм!

После чего она возвращалась к трудам праведным, а радио — к музыкальной паузе до следующего забега. Эта музыка действовала на Эмброуза завораживающе, она была совсем не похожа на ту музыку, которую играли на бэндвэгоне[15] Фитча или на ежегодном празднике кантри; между забегами ставили классическую музыку, вот как она называется: такую старшеклассников заставляют слушать прямо на уроках. Снизу, из-под пола спальни, донесся грохот тимпанов, а потом задумчивая мелодия в низком регистре, на струнных. Наполовину одетый Эмброуз остановился, чтобы послушать, потом вспомнил о своем позоре и нахмурился: мелодия вызвала в его душе смутный и горестный отклик. Не мужчина, и все тут! Его семейство, потрясенное до такой степени, что даже слезы не текут из глаз, застыло в печальном карауле у края отверстой могилы.

— Я убью этого Визгуна, — процедил сквозь зубы Питер, и от стыда, что так редко давал покойному брату прокатиться на своем велосипеде марки «Серебряный король», так с тех пор ни разу и не смог себя заставить сесть за руль.

— Слишком поздно, — с горечью произнес отец. О чем он задумался? Не о том ли, как его любимый безвременно ушедший сын просил в подарок на Рождество набор «Юный сборщик» для старшего возраста, только лишь для того, чтобы получить в итоге «Юного сборщика» для младшего, где нет ни электромотора, ни коробки передач?

А чуть поодаль, в стороне от тесной толпы безутешных близких, стояла, вся одиночество и скорбь, молодая шатенка в униформе курсов подготовки медицинских сестер: Пегги Робинсон, соседка Психованной Элис. Куда подевалась улыбка, которой она привычно сияла ему навстречу, по пути в медицинское училище; и тихий, воркующий голос, который в ответ на его мальчишеский привет произносил: «А, любовь моя, как дела?» — он пропал, ему не пробиться сквозь сдавленные, так, чтобы никто не догадался, рыдания. Слишком поздно она поняла: то, чем она его дарила в шутку, он принимал с обожанием. В тот же день прямо у его могилы она дала себе клятву, что никогда не выйдет замуж.

Но вот тему подхватили, торжественно и величаво, охотничьи рога; исчезли жалостные ноты, мелодия приобрела суровость, строгость, глубину. Ударили и раскатились цимбалы. Он был Одиссей и правил кормилом под чугунно-тяжкими тучами, как в «Секретах природы». В пронзительной скороговорке духовых звучала скрытая угроза; начеку, под пиццикато струнных он прокрался к чулану.

— Ну, живо! — прошипел он собственным вельветовым штанам, обретшим вдруг знакомые черты недостойного Визгуна. Если только им удастся прокрасться к выходу из пещеры, покуда не проснулись голодные сторожевые псы…

— Но почему ты спасаешь мне жизнь?

— Не время для разговоров, Виз! Иди за мной!

Ну, наконец-то! Вспыхнули фанфары, на низкой ноте зарокотали рога, и нужно было прорубить себе дорогу через ров и сквозь ворота, нанося удары направо и налево то палицей, то алебардой, а потом подхватить потерявшую сознание Пегги левой рукой, в то время как правая рассекает пополам закованного в кольчугу хозяина замка. И наконец, под горячку флейт и под высокое тремоло струнных, он добирается до актового зала. Его мундир изорван и запятнан кровью; дыхание с трудом вырывается из горла, и ликование борется в нем со смертельной усталостью.