А может, и не чушь. В любом случае скоро все кончится. Как уже говорил наш рассказчик, всему на свете уже давно пришел капут, и пусть даже нам простительно наше страшное нежелание замечать подобные вещи, по правде говоря, наше блядское столетие, к примеру, приближается к трехчетвертной отметке, да и персонажи в этой истории, к примеру, тоже далеко не первой свежести, как, собственно, и сюжет. Считай, что выдохся. Тогда, так его растак, какого черта нам не дать занавес. Погоди-погоди. У нас остались нижеследующие три возможности, по крайней мере теоретически. Чушь собачья. Возьми себя в руки, слишком рано заполнять бланк. Надеюсь, рассказ будет краток.
Короче, чем кажется. Он кажется бесконечным. Скажи спасибо, что это не роман. Роман есть сказуемое прилагательное, как и невинный анекдот из тех далеких времен, когда жизнь имела подобие смысла, а подлежащее соединялось с дополнением простой человеческой связкой. Нет, эти вещи больше не в ходу, как ты уже, вне всякого сомнения, соизволил заметить. Тут кто-то, насколько я понимаю, говорил о каких-то возможностях, числом три. Первая — омоложение: став изможденной пародией на себя самое, может быть, форма. — Форма чего? Чего угодно — может этак по-неопримитивистски восстать из собственного пепла. Утомительная перспектива. Другая, более привлекательная, но едва ли более вероятная в наши продвинутые времена, состоит в том, что нечто новое и энергичное вытеснит наше нынешнее бог знает что и встанет на его место: в кончине романа и рассказа, продолжал вещать он, не стоит, в этом случае, видеть смерть повествовательного искусства в целом, как и необходимость заполнять пустоту останками использованной и разложившейся на составные части пустоты. Конец одного пути вполне может стать началом другого. Лично мне это пойдет только на пользу. Хотя революция может оказаться не такой уж и бескровной, как то представляется вам в настоящий момент. Ну что, попробуем? Никогда не провоцируй человека, который сыт по горло.
Последняя возможность носит, грубо говоря, временно уместный характер, признал чуть погодя рассказчик, как всегда, в своем репертуаре, этой так называемой истории, не обращая внимание на растущее нетерпение и даже откровенно враждебную нетерпимость аудитории, но чем черт не шутит, а ведь каждое дописанное до конца предложение есть шаг по направлению к этому самому концу. То есть, короче говоря, день да ночь, сутки прочь. Все, как мне кажется, зависит от точки зрения. Продолжай. А я что делаю. Есть кому-то до этого дело или нет. Последняя возможность заключается в том, чтобы обернуть чувство конца, истощенность, парализующее знание себя и собственной природы и суперкарго накапливающейся с каждым днем, давящей истории… Продолжай. Продолжай. Обратить чувство конца против него же самого, чтобы сделать что-то новое и действительно стоящее, сутью и смыслом коего будет невозможность сделать что-то новое. Что за тошнотворная идея. Ну, и как это повлияет на господствующие в человеческом мышлении аналогические структуры? Мы даже и досюда добрались, а? Гляньте-ка, как далеко мы забрались все вместе. Может, выйдет и так далее, до самого конца? Не думаю. Еще одной фразы — и то будет многовато. Только в том случае, если ты считаешь, что конец не за горами, в любой момент; меня поражает, как он до сих пор еще не наступил. Если чего нарочно ждешь, ни в жисть не дождешься.
Молчание. Вот как мне кажется. Четвертая возможность. Молчание. Общая анестезия. Самоугасание. Молчание.
Историчность мышления и уверенность в своих силах, торжественно заявил он, будучи неизбежны, мало того, их даже следует всячески приветствовать; они, однако, — неотвратимый смертный приговор невинности и непосредственности. Возможно развернутое определение в качестве придаточного. Будь то в людях, в искусстве или о делах любовных, стоит вам только ввести четвертую составляющую, и третья покажется не такой уж и роковой. Именем страдающего человечества, прекрати эти разглагольствования. Уже прекратил. А история? Есть тут вообще какой-нибудь сюжет? К чему все это нас выводит?
Кульминации нет. Есть история. Законченная? Не вполне. История наших жизней. Последнее слово прозы, если без ложной скромности. Я избрал манеру повествования от первого лица единственного числа, чтобы сместить интерес с чисто технических особенностей (таких как непереносимая в обычной ситуации саморефлексия текста, высокий уровень абстракции или пустота) в область природы и ситуативной обусловленности повествователя и его визави, невзирая на вполне очевидную вероятность того, что повествователя и его визави могут спутать с повествователем и его визави. Профессиональный риск. Техника, как вы понимаете, носит довольно продвинутый характер, но сама ситуация и система персонажей характер имеют привычно-драматический. В таком случае, может быть, один из них, тот единственный, которого можно принять за одного из них, произнесет этакую развернутую речь в этакой старомодной манере, огруженную этакими допотопными чувствами. Да сколько угодно.
Я начинаю совершенно спокойно, хотя по ходу дела могу и поднять тон. Иногда кажется, что в единый миг все может стать иначе и — много лучше. Проклятые времена, мужчину все еще хотят видеть решительным, уверенным в себе, смелым, находчивым, прилагательное и прилагательное. Женщина до сих пор нравится людям: одухотворенная, сердечная, верная, мягкая, прилагательное, прилагательное. Подобный мужчина и подобная женщина столь же возможны, сколь и выведенная в данной истории пара, и даже куда более реальны, чем они. Такое впечатление, будто они живут в некой комнате, в том же доме, что и мы, вот только мы никак не можем отыскать дверь в эту комнату, хотя она и расположена так близко, что до нас доносится эхо их голосов. Опыт не ожесточил их, но сделал мудрее; познание не сделало их души черствыми, но, напротив, смягчило их; в свои сорок и пятьдесят, и даже в свои шестьдесят, они сильнее и жизнерадостней, они стали куда более цельными личностями, чем были в двадцать; они взирают на двадцатилетних с сочувствием и симпатией. Ну? И почему же пара в этой истории — не эти самые мужчина и женщина, которых так легко себе представить? Господи, как меня достало всяческое умничанье! Меня тошнит от всей этой тошнотины! Параллельные конструкции, для того чтоб подчеркнуть смысловой параллелизм! Эта идея, за которую ты хватаешься как за соломинку, она же мертворожденная, простите мне подобную фигуру речи. Ложная, так сказать, беременность, простите за фигуру. Разрази меня гром в том случае, если вина лежит исключительно на мне. Признайте свое соучастие. Сами видите, я пытаюсь хоть что-то сделать с имеющимся в наличии бардаком; только ради этого и сел писать эту историю. Тавтология! Не теряй самообладания. Ты говоришь, что говорить об этом, вместо того чтобы просто взять и сделать, — значит, заранее обречь себя на поражение; но в том-то все и дело, чтобы признать и осознать то, что я делаю, в то время, как я это делаю. Поражение, оно ведь подразумевает некоего победителя, не так ли, а кто еще способен сыграть эту роль, кроме пустоты? Только над ней мы и можем одержать нашу последнюю победу? Я прав? Так вперед! С открытыми глазами.
Нет. Единственный способ выбраться из зеркального лабиринта — это закрыть глаза и вытянуть перед собой руки. И дать себя увлечь некой героической метафоре, я думаю, что-нибудь вроде сравнения.
Чтобы хоть что-то понять, нужно двигаться в одном и том же направлении. Уфф. Мы должны из ничего вылепить нечто. Невозможно. А у мистиков получается. Не только обращают противоречие в парадокс, но и задействуют его, чтобы продолжать жить и работать. Я бы не стал ставить на это деньги. Я ставлю на это свои клише, и твои тоже. Интересно, что ты имеешь в виду? Давай, валяй, опровергай; всякое отрицание — очередной вздох, всякое слово приближает нас к концу.
Что ж, прекрасно: написание этой истории, вроде как последней из последних, само по себе есть форма художественного заполнения пустот, или художественная форма того же самого, если тебе так больше нравится. Мне — нет. Что я имею в виду? То же самое, но иными словами. У повествователя, насколько я понимаю, всего лишь два выбора: либо бесконечная последовательность последних слов, и тогда он становится чем-то вроде стареющей актрисы, которая дает одно прощальное представление за другим, — либо действительная пустота. И я действительно, в прямом смысле слова намерен заполнять пустоту. Это что, проверка? Но первая из них презренна сама по себе, вторая же непременно сделается таковой, когда весь остальной мир пожмет плечами и отправится по своим привычным делам. Так же, как сделает на его месте всякий свободный человек, в том случае, если придаточное предложение, откровенно аналогическое по конструкции. По правде говоря, рассказчик сам загнал себя рассказом в угол, положение дел скорее уссышься, чем конец всему, его положение абсурдно, и поэтому он обзывает абсурдным весь мир. Оттого, что у некоторых писателей в карандашах не хватает стержня, письмо в тираж не выходит. Тут они, не сговариваясь, улыбнулись, помимо собственной воли. Тут они, не сговариваясь, с ненавистью посмотрели друг на друга, помимо собственной воли. У каждой женщины где-то в районе подвязки спрятан надежный стилет. Чтобы ее разоружить, нужно, так сказать, не дать себя охолостить. Тут они, не сговариваясь, помимо собственной воли. Ну что, добрались мы наконец до сути? Не вполне. Там, где есть жизнь, есть надежда.
