Все вышеизложенное, за исключением нескольких последних фраз, есть экспозиция, которую следовало бы поместить в самом начале текста, то есть гораздо раньше, или же перемежать ее время от времени сюжетными кусками, но уж ни в коем случае не подавать вот так, единой бесформенной массой. Ни один читатель не сможет столько времени продираться сквозь подобную нудятину. Интересен тот факт, что отец Эмброуза, человек, судя по всему, интеллигентный (на что указывает хотя бы его нынешняя профессия, директор начальной школы), ни разу не выразил своего отношения к тому, что делают его сыновья, ни положительного, ни отрицательного, — как если бы ему не было до них никакого дела или же, напротив, они ему отнюдь не безразличны, но просто он не знает, как поступить. Если сей факт внесет свою лепту в процесс внутреннего становления одного из них, который со временем станет знаменитым, но при этом глубоко несчастным в личной жизни ученым: к худу это или к добру? Да и сын, в свою очередь, тоже может в один прекрасный день задать себе вопрос; любопытно было бы, к примеру, узнать, мучился ли отец потом из года в год воспоминанием об этом дне или вообще ни разу о нем не вспоминал.

В лабиринте произошли два знаменательных события. Во-первых, наш герой нашел монетку с именем, которую обронил или выбросил кто-то другой: ЭМБРОУЗ — напоминает знаменитый плавучий маяк и еще любимый десерт покойного дедушки, мама готовила его по праздникам из кокосов, апельсинов, винограда и прочих разностей. Во-вторых, бродя среди бесчисленных умножений собственного образа в зеркалах, во-вторых, потерявшись окончательно в рефлексии, в раздумьях о том, что сама необходимость наблюдателя сводит на нет возможность объективного наблюдения, нет, все-таки лучше сделать его по крайней мере восемнадцатилетним, но, с другой стороны, тогда все прочее пойдет насмарку, он услышал, как где-то в лабиринте хихикают Магда и Питер. «Сюда!» — «Нет, сюда!» — кричали они, обращаясь друг к другу; Питер сказал: «А где Эмби?» Магда что-то прошептала. «Эмб?» — позвал Питер. Тоном дружеским и мягким. Он не ответил. По правде говоря, брат у него был бесшабашный парень, который мог бы и получше обращаться с единственным братом, но, с другой стороны, принимал его как данность и чаще всего относился к нему вполне по-человечески. У Эмброуза перехватило дыхание; где взять слова, чтоб обо всем этом сказать так, как нужно. И он стоял тихо, пока эти двое не ушли себе прочь, хохоча и топая ногами, не крикнули «ура», обнаружив выход из лабиринта, и не завопили следом от радости и страха, при виде того, что ожидало их следом. И только потом он сжал губы и пошел, как ему казалось, следом за ними, свернул не в ту сторону и выбрел на тот самый путь, по которому он с тех пор и блуждает.

Развитие действия в обычном сюжетном повествовании можно представить в виде диаграммы, именуемой треугольником Фрайтага:

или, если быть более точным, вариантом исходной диаграммы:

где АВ представляет собой экспозицию, В — начальную стадию конфликта, ВС— «нарастание действия», перипетии, или же развитие конфликта, С — кульминацию, или поворот сюжета, CD — развязку, или разрешение конфликта. Хотя нет никакой необходимости рассматривать данную схему в качестве общеобязательной, она, как и многие другие общепринятые условности, стала общепринятой благодаря тому, что в течение многих лет великое множество людей методом проб и ошибок выявило ее несомненную действенность; ею, следовательно, не следует пренебрегать, если только вы не намерены вовсе отказаться от драматических эффектов или же имеете свои четко выраженные основания предполагать, что преднамеренное нарушение «нормальной» структуры может в большей степени в большей степени усилить эффект сам этот эффект. Так можно продолжать и продолжать; так можно продолжать до бесконечности. Он скончался, рассказывая самому себе истории, во тьме кромешной; многие годы спустя, когда наконец наткнулись на этот огромный, никому доселе неведомый анклав комнаты смеха, участники первой экспедиции обнаружили в одном из тамошних извилистых коридоров его скелет и приняли его за деталь интерьера. Он умер от голода, рассказывая сам себе истории в кромешной тьме; но неведомый, неведомый лично ему, помощник оператора комнаты смеха прижался ухом к фанерной перегородке и записал каждое сказанное им слово. Дочь оператора, прекрасная молодая женщина с развитой не по годам фигурой, приникла вся к перегородке, отделенная от него только тонким слоем фанеры, и скорописью перенесла на бумагу каждое сказанное им слово. Так его ни разу и не увидав, она признала в нем одного из величайших гениев Западной Культуры, чьи озарения на грани смерти, чей удивительный отчет о пережитых страданиях вдохновит неисчислимое множество грядущих людских душ. И сердце ее разрывалось между любовью к несчастному юноше (ибо она любила его, да-да, хотя так ни разу его и не хотя и знала его только — но зато как близко! — по его словам и по тому спокойному, глубокому и низкому голосу, которым он говорил), между любовью и так далее и ее по-женски точной интуицией: только в страдании и одиночестве он обретет свой голос и так далее. Долгое умирание во тьме. Она тихо прижалась губами к шероховатой фанере, и слеза упала на страницу. Где она только что вывела скорописью Где она только что вывела скорописью Где она только что вывела скорописью Где она и так далее. Давным-давно мы должны были миновать вершину фрайтагова треугольника и расправиться с коротким dénouement; сюжет не развивается от одной осмысленной ступени к другой такой же, он вертится вокруг своей оси, откатывается, отступает, мешкает, роняет вздохи, падает ничком, испускает дух. Кульминацией рассказа должен стать эпизод, в котором протагонист находит способ выбраться из комнаты смеха. Он, однако, такового не нашел, он, может быть, и вовсе ничего не ищет.

Какое отношение к нашей истории имеет война? Будут нынче в городе пускать фейерверки или нет?

Эмброуз брел, слабел, спал на ходу. Время от времени он по привычке пересказывал сам себе историю всей своей бессобытийной жизни, изложенную от третьего лица, начиная от самого раннего своего воспоминания, вводная фраза, о том, как летнее дыхание освежаемого приливными бризами Мэриленда колышет кленовые листья, и заканчивая вводная фраза про настоящий момент. Судя по всему, ключевыми эпизодами в этой истории в его пересказе были А,В, С и D.

Он вообразил себя долгие годы спустя, преуспевшим в жизни человеком, женатым, нашедшим свое место в мире, который давно оставил за плечами кризис переходного возраста. Он приехал на побережье со своей семьей, на праздник: как изменился Оушн-сити! Но в одном заброшенном, в одном случайно уцелевшем уголке возле пляжного настила случайно уцелели несколько аттракционов из времен былых: огромная карусель из рубежа веков, с чудовищными грифонами и механическим оркестром; пляжный трамвайчик, такие, говорят, запретили после несчастного случая в 1916 году; тир с механической машинерией, где изменились только образы врага. Его собственный сын хохочет вслед за Толстой Мэй и хочет узнать, что такое комната смеха; Эмброуз прижимает к себе крепкого парнишку, вынимает изо рта трубку и улыбается поверх его головы — жене.

Семейство возвращается домой. Матушка сидит между отцом и дядей Карлом, а тот добродушно подсмеивается над ним, а тот усмехается, вспоминая, что боевой товарищ, с которым они плечом к плечу пробивались к выходу из комнаты смеха, оказался — слепая негритянская девушка: к обоюдному чувству неудобства, поскольку они уже успели излить друг другу душу. Но таковы уж стены предрассудков, которые даже. Где чья рука? Какова она должна быть на ощупь. Он грезит о комнате смеха, огромной, по сравнению с которой все до сей поры построенные комнаты смеха кажутся просто крошечными; но кто знает, быть может, к тому времени они давно уже выйдут из моды, как пароходы или экскурсионные поезда. Вид-то у нее уже и без того довольно ветхий: на фризе карусели — дамы в чем-то складчато-просторном, о таких, должно быть, грезил в подростковых снах отец его отца; если он и дальше будет об этом думать, его стошнит печеным яблоком.