Начнем с того, что взаимосвязанная структура сенсорно ориентированных деталей отсутствует напрочь. Тусклые лица кривых зеркал за спиной Толстухи Мэй; невозможность выбрать зверя, на какого сесть, когда в руках у тебя всего один билет на Большую Карусель; головокружительное ощущение, когда до тебя доходит, что Оушн-сити износился как сукно, место дедов и прадедов, мужчины в канотье и женщины под парасольками остались жить в своих любимых развлечениях. Денег не осталось, и троица остановилась невдалеке от Толстой Мэй, по настоянию Питера, чтобы посмотреть, как девушкам вздувает ветром юбки. С целью поддеть Магду, которая тут же сказала: «Честное слово, Питер М***, у тебя только одно на уме! Нас с Эмби подобные вещи не интересуют». В центрифуге, сразу за Дьявольской пастью, через которую вход в комнату смеха, девушек переворачивало вверх тормашками, и парни этих девушек, а также все желающие тоже могли увидеть, какое на них белье. В чем, собственно, вся и суть, сообразил Эмброуз. Всей как есть комнаты смеха! Если оглянуться вокруг, то заметишь, что люди, практически все, кроме маленьких детей, ходят по настилу парами; в каком-то смысле в этом вся суть Оушн-сити! Если у тебя, скажем, рентгеновское зрение и ты можешь видеть все, что творится единомоментно под настилом, в гостиничных номерах, в машинах и темных закоулках, ты поймешь, что всяческая видимость, вроде ресторанов, и дансингов, и одежды, и машин-силомеров, есть всего лишь подготовительная или промежуточная стадия. Толстуха Мэй изнемогала.
Эмброуз вполглаза присматривал за всем происходящим — сразу, — а потому именно он и нашел полдоллара, на настиле, неподалеку от центрифуги. Кто нашел, того и счастье. В первый раз, когда он услышал, как где-то невдалеке идут по коридору люди, а он только недавно оставил за спиной щель в стене, он решил не звать на помощь, из опасения, а вдруг они решат, что он испугался, то-то будет веселья; судя по голосам, какая-то деревенщина; он надеялся, что они подойдут поближе и тогда он сможет просто пойти за ними в темноте, а они его даже и не заметят. В другой раз он услышал одного человека, если только ему не причудилось — гулкие шаги в темноте, как будто по ту сторону фанерной стены; может быть, Питер за ним вернулся, или отец, или Магда — тоже потерялась. Или владелец, он же смотритель комнаты смеха. Он позвал один раз, как бы веселым таким голосом: «Эй, кто-нибудь знает, где мы, черт побери, находимся?» Но веселье вышло слишком вымученным, голос у него осекся, а когда шаги остановились, он испугался: а вдруг это гомик, который только и ждет, чтобы кто-нибудь потерялся; или слизистый длинноволосый монстр, обитатель какого-нибудь дальнего и темного здешнего закоулка. Он застыл и простоял, едва дыша, не один час — как ему показалось. Собственное будущее виделось ему совершенно ясно, в общих чертах. Он попытался задержать дыхание и не дышать, пока не потеряет сознание. Должна быть в человеке такая кнопка: нажал и умер, без боли, без ничего; щелк — и исчез, как выключили свет. Он бы нажал ее не задумываясь, тут же! Он презирает дядю Карла. Впрочем, отца он тоже презирает, за то, что он не такой, каким должен быть. Очень может быть, что отец презирал своего отца, и так далее, и его собственный сын тоже будет его презирать, и так далее. Тут же!
Понятное дело, ему не хватило самообладания попросить Магду пройти через комнату смеха вместе с ним. С невероятным самообладанием и к вящему удивлению всех окружающих, он пригласил Магду, тихо и вежливо, пройти через комнату смеха с ним вместе.
— Хочу сразу тебя предупредить, что я ни разу там не был, — добавил он, с веселым смехом, — но, думаю, как-нибудь прорвемся. — Самое главное не забывать, что в конце концов это заведение строилось как комната смеха; то есть развлечения для. Если бы люди действительно терялись там, получали увечья или пугались до полусмерти, владелец бы попросту разорился. Его бы затаскали по судам. В художественной прозе не бывает так, чтоб персонаж настолько долго говорил и никто из других персонажей его не прервал, хотя бы для того, чтобы подтвердить правоту сказанного.
Матушка подпустила дяде Карлу шпильку:
— А по-моему, трое — это либо слишком мало, либо слишком много.
Но, по правде говоря, Эмброуз был даже рад, что Питеру тоже дали четвертак. Кругом одна сплошная видимость. Под поверхностью Атлантического океана каждую минуту миллионы живых существ пожирают друг друга. На Европу падают пилоты в объятых пламенем машинах; в южной части Тихого океана мужчины насилуют женщин. Его отец должен был бы отвести его в сторонку и сказать: «Есть один простой секрет, как пройти через комнату смеха, такой же простой, как тот, с Вышками. Вот он. Питер ничего о нем не знает; и твой дядюшка Карл, он тоже. Мы с тобой — другое дело. Что ж удивительного в том, что ты всегда старался быть как все. Не думай, будто я не видел, каким несчастным выдалось твое детство! Но теперь я объясню тебе кое-что, и ты поймешь, почему я не мог сказать тебе этого раньше. И тебе не нужно будет переживать, что ты не такой, как твой брат или дядя. Совсем наоборот!» Если знать, какая история стоит за каждым прогуливающимся по настилу человеком, поймешь, что все вокруг сплошная видимость. Мужья и жены зачастую ненавидят друг друга; кто сказал, что родители должны быть без ума от собственных детей; и так далее. Ребенок принимает все как должное, поскольку ему попросту не с чем сравнить свою жизнь, а все вокруг делают вид, что все вокруг — как и должно быть. И в результате каждый видит себя героем романа, тогда как в действительности он может играть роль подлеца или труса. И ничего с этим не поделаешь, ну то есть совершенно!
Горбуны, жирные тетки, дураки — то, что человек не может выбирать, каким он будет, само по себе невыносимо. В кино он бы встретил в комнате смеха прекрасную девушку; их подстерегали бы самые страшные и самые настоящие опасности, и всякий раз им удавалось бы спастись на волосок от смерти; он делал бы и говорил все только так, как надо; она тоже; в конце концов они бы полюбили друг друга; он был бы совершенно уверен в себе; он бы не просто ей нравился, она была бы от него без ума; по ночам она лежала бы без сна и думала о нем, а вовсе не наоборот, — о том, как смотрится его лицо в таком-то и таком-то освещении, как он стоял, и что именно он сказал — и это был бы только эпизод, один из многих, в его прекрасной во всех отношениях жизни, один из великого множества сменяющих друг друга эпизодов. И вовсе не поворотный момент. Тому, что произошло в сарайчике, вообще не стоит придавать значения. Он презирает, он ненавидит родителей! Причина, по которой не имеет смысла писать рассказ про заблудившегося в комнате смеха, состоит в том, что либо всякий человек однажды пережил то, что переживает Эмброуз, в каковом случае и так все понятно, либо же ни один нормальный человек такого не испытывает, в каковом случае Эмброуз попросту урод. «Можно ли придумать в художественной прозе что-то более избитое и скучное, чем описание проблем подростка, наделенного тонкостью чувств?» И так затянуто, с такой претензией, как будто автор. Насколько человек, впервые попавший в комнату смеха, представляет себе дальнейшее развитие сюжета, развязка может ожидать его за первым попавшимся углом; возможно, не исключено, что он уже несколько раз оказывался в прямой досягаемости. С другой стороны, может случиться и так, что он едва-едва сдвинулся с отправной точки и все у него еще впереди, мысль, что и говорить, просто невыносимая.
Дополнительные данные: поднятые брови отца, когда он объявил о своем решении отправиться в комнату смеха вместе с Магдой. Теперь Эмброуз понимает (тогда не понимал), что отец задумался над тем, знает ли он, для чего комната смеха, — в особенности после того, как Эмброуз не стал возражать (а должен был бы) против того, чтобы Питер тоже к ним присоединился. Билетерша, похожая на ведьму, сровняла его с землей, когда он по невнимательности сунул ей вместо полтинника монетку с собственным именем, а затем беспардоннейшим образом привлекла внимание Магды к родимому пятну у него на виске: «Ты, девчушка, с ним поосторожней, вон у него какая отметина!» Она это даже не от злости, дошло до него, просто она вульгарна и не наделена тонкостью чувств. Где-то в мире живет молодая женщина с душой настолько тонкой, что она прочтет его сквозь, как стихотворение или рассказ, и увидит в его словах такие глубины, что когда он поведает ей о своих озарениях, она тут же примется объяснять, почему именно этого она и ждала от него, именно в этом и состоит его ценность лично для нее… и для всей как есть Западной Цивилизации! Нет такой женщины, по правде говоря, и быть не может. Отчаянная зевота на подходе к пасти. Рядом с центрифугой завсегдатай на скамеечке, шепотом совет: «Встань на четвереньки, перевернуть не перевернет, а увидишь все, что надо!» Собранность и самообладание как рукой сняло после первого же рывка: Питер радостно заголосил, Магда пошатнулась, взвизгнула, вцепилась в юбку; Эмброуз упал на четвереньки, плотно сжав от страха губы, и вылетел почти тут же, успев проследить, как выпавшая невзначай монетка с именем укатилась куда-то людям под ноги. И со стыдом увидел, что главное вовсе не в том, чтоб побыстрее проскочить; Питер сделал вид, что помогает Магде, и закричал: «Я вижу Царствие небесное!» — когда ее ноги оторвало от пола. Старикашка, автор предательской подсказки, одобрительно хихикнул. Потом темный зал с паутиной из черных нитей и записанным на пленку смехом: он взял Магду под руку, чтобы помочь ей удержаться на ногах, потому что пол был плиточный, а между плиток крутящиеся диски, которые подбрасывали ногу вверх, и принялся объяснять ей тихим, низким и спокойным голосом свою теорию насчет того, что каждый аттракцион в комнате смеха управляется либо автоматически, посредством фотоэлектрических датчиков, или же сидят где-нибудь специальные люди, смотрят в щелку и дергают за рычаги. Однако он трижды сам наступал на диски, и голос у него пропадал; впрочем, Магда и сама вопила что есть мочи; но один раз она, чтобы не упасть, обхватила его за талию, и на секунду ее правая щека прижалась к пряжке ремня на брюках. Он героически помог ей встать на ноги, и, наконец-то, у него была возможность прижать ее к себе, как будто для того, чтобы помочь восстановить равновесие и сказать ей: «Я тебя люблю». Он даже успел легонько опустить ей руку на талию, но тут сзади в них влетел матрос-с-девчонкой, отдавили ему большой палец на ноге и увлекли с собой Магду кверх тормашками. Девчонка у матроса была — развязная шлюшка с немытой головой, смеялась в голос и носила голубые рейтузы; Эмброуз понял, что у него все равно не хватило бы смелости сказать «Я тебя люблю», и он исполнился чувством презрения к собственной своей ничтожности. Насколько лучше быть простым матросом! Курчавым маленьким матросом третьей статьи; парень мигом подхватил обеих девушек, прижал их к себе с двух сторон и радостно поволок в зеркальную залу, в тридцать секунд добравшись до Магды ближе, чем то успел Эмброуз за все тринадцать лет. Она хихикнула в ответ на реплику, которую морячок походя бросил Питеру; она откинула волосы со лба движением настолько женственным, что у Эмброуза захолонуло в груди; отчего вульгарный жест Питера, который шлепнул ее пониже спины, показался ему особенно вульгарным. Но Магда лишь кокетливо поджала губки: «Но-но, мистер, держите руки при себе!» и, даже не оглянувшись, умчалась за Питером в лабиринт. Матрос пошел следом не торопясь, притиснув девицу к бедру; Эмброуз понял, что, во-первых, они были рады избавиться от него, от сопляка и зануды, во- вторых, они даже не обратили внимания на самый факт его отсутствия, а в-третьих, и это было самое главное, он разделял их облегчение. Ступив наконец из предательского коридорчика в зеркальный лабиринт, он снова осознал, отчетливее, чем когда бы то ни было, — с какой готовностью он сам себя обманывал, приписывая себе черты выдающейся личности; да что там, просто личности. Он даже заглянул в будущее и увидел, сморгнув от ужаса, что и дальше будет обманывать себя точно так же, как проклятый, всю свою жизнь, и интервалы будут становиться со временем все реже: слишком страшные иначе предстоят альтернативы. Слава, безумие, самоубийство; может быть, и то, и другое, и третье, все сразу. Невероятно, чтобы такой маленький мальчик смог сформулировать эдакое умозаключение, а в художественной прозе обычная правда всегда обязана уступать дорогу правдоподобию. Да и символика местами получается весьма ходульная. И все же Эмброуз М*** понял то, что не доходит до большинства взрослых: а именно, что пресловутое одиночество великих людей есть вовсе не популярный миф, но самая жестокая реальность — более того, причина здесь неотделима от следствия.
