День клонился к вечеру. Тебе кажется, что ты — это ты, но в тебе живут другие я. Эмброуз начинает заводиться, когда Эмброуз не желает, и наоборот. Эмброуз наблюдает, как они спорят между собой; Эмброуз наблюдает за тем, как он наблюдает. В зеркальной зале комнаты смеха наблюдать и наблюдать за самим собой до бесконечности нельзя, потому что, где бы ты ни встал, всюду на дороге собственная голова. Даже если бы и был у тебя стеклянный перископ — образ собственного глаза закроет от тебя все то, что ты действительно хотел увидеть. Примчится полиция; об этом напишут в газетах. Должно быть, именно здесь все и случилось. Если только по случайности он не отыщет некой секретной дверцы, потайного хода, неприметного люка в полу, с выходом, скажем, в задний переулок, а потом небрежно подойдет к семейству, что дожидается у парадной двери, и спросит, а где все: он уже сто лет как вышел. Вот здесь все и случилось, в этой последней, ярко освещенной зале: Питер и Магда нашли единственно правильный выход; он же отыскал такой, какого даже и не придумаешь, и углубился в путаницу закулисной машинерии. В правильной комнате смеха бывает один и только один выход, это вроде как с ныряльщиками на трамплине; заблудиться попросту невозможно; двери и залы устроены как верши или как клапаны в венах.
Из-за немецких подлодок Оушн-сити был не затемнен, но «омрачен»: фонари на улицах прикрыты щитками со стороны моря; в витринах магазинов и в развлекательных павильонах вдоль пляжного настила царит полумгла, чтобы с моря на их фоне не видны были силуэты танкеров и «Либерти»[32], мишени для торпед. В новелле об Оушн-сити, штат Мэриленд, в годы Второй мировой войны писатель мог бы использовать образ матросов-отпускников, толпящихся в тирах и игровых павильонах, и как они глядят сквозь прицелы игрушечных пулеметов на украшенные свастикой подлодки, в то время как в открытом море, в черных водах Атлантики, шкипер субмарины щурится в перископ на силуэты настоящих кораблей, явственно видимые на фоне тусклого света игровых павильонов. После ужина семья опять пошла по настилу в сторону аттракционов. Отец обоих мальчиков, как всегда, обгорел на солнце и намазал лицо «Ноксземой»[33], менестрель наоборот[34]. Взрослые остались в конце настила, там, где ураган тридцать третьего прогрыз проход из океана в бухту Ассавоман.
— Произносится с долгим о[35],- подмигнув, напомнил Магде дядя Карл. Рукава его рубашки были закатаны до самого верха; Матушка толкнула его рукой в загорелый бицепс с татуировкой в виде пробитого стрелой сердечка и сказала, мол, у него только одно на уме. Из комнаты смеха донесся вдруг хохот Толстухи Мэй, как будто до нее только что дошла дяди-карлова шутка; и так это было кстати, что все рассмеялись. Эмброуз полез под настил, поискать при помощи фонарика иногородних этикеток от спичечных книжечек; он сидел на краю Североамериканского континента, глядел в темноту и думал, как далеко разносится по воде их смех. Шпионы на резиновых плотах; выжившие в кораблекрушении на спасательных плотиках. Если смысл шутки ему недоступен, он всегда мог подумать: «А вдруг они смеются надо мной?» И пусть читатель по втором прочтении обратит внимание на весьма серьезную игру слов.
Он включил фонарик и тут же выключил, даже раньше, чем женщина успела вскрикнуть. Он пулей выскочил наружу, сердце выпрыгивает из груди, и обронил фонарик. Что там рявкнул ему вслед мужчина? Пока выбирался наверх, к своим, успел весь взмокнуть от пота и замерз.
— Что там такое? — спросил отец. Голоса как не бывало; он передернул плечами и принялся отчаянно отряхивать песок со штанин.
— Давайте покатаемся на старой доброй карусели! — воскликнула Магда.
Я никогда не стану настоящим писателем. Прошла уже целая вечность, все разъехались по домам, Оушн-сити опустел, на пляже мельтешат, как призраки, ночные крабы и расползаются по замусоренным улицам. По ночлежкам для ночей бессонных и пустынным комнатам смеха. Приливная волна; вражеский воздушный налет; чудовищный краб огромным островом набухает посреди океана. Жители бежали в ужасе. Магда вцепилась мертвой хваткой в его штанину; он один знал секрет лабиринта.
— Он отдал за нас свою жизнь, — сказал, с гримасой боли на лице, дядя Карл, тогда как сам он. У парня руки были все в татуировках; а ноги женщины, толстые белые женские ноги были. Удивительное совладение. Ему не терпелось рассказать Питеру. Ему хотелось выругаться, от возбуждения. Они его даже не поймали. Ему хотелось умереть.
Вполне возможный вариант финала: Эмброуз в темноте встречает незнакомца, который тоже заблудился, так же как он сам. Ум хорошо, а два лучше, они объединяют усилия в борьбе против комнаты смеха, пробиваются, подобно Улиссу, сквозь длинную череду препятствий, укрепляя и поддерживая друг друга. Или девушка. К тому времени, как впереди забрезжит выход, они уже успеют стать самыми близкими друзьями — влюбленными в случае с девушкой; они пустят друг друга в самые дальние закоулки душ, опыт пережитых приключений накрепко свяжет их между собой; потом они выберутся на свет Божий, и тут обнаружится, что его друг — негр. Слепая девушка. Сын президента Рузвельта. Бывший злейший Эмброузов недруг.
Вскоре после залы с зеркалами он попал в какой-то затхлый коридор, и на сердце уже было неспокойно из-за того, что на стенах не было ни светящихся указателей, ни других каких-то знаков. Он обнаружил тонкий лучик света — не дверь, как оказалось, а просто щель в стене, между фанерными щитами, — и, припав к ней глазом, увидел маленького старичка, чья внешность живо напомнила Эмброузу фотографии в доме покойного дедушки, который клевал носом на табурете под голой, засиженной мухами лампочкой. Прямо у него над головой был открытый распределительный щит, а рядом висела кое-как сработанная панель с какими-то тумблерами и переключателями; комнатушка вся была увешана деревянными полками и мотками веревки на морских крепительных утках. В тот момент Эмброуз еще не настолько потерялся, чтобы стучать и звать на помощь; позже он не смог отыскать щель. Потом ему показалось, что где-то по дороге он на несколько минут заснул; еще бы, он был сам не свой и от дневного солнца, и от всяческих вечерних неурядиц; увиденное могло ему присниться — хотя бы отчасти. Там действительно был старенький черный вентилятор, и он жужжал как пчелы, и пускал по ветру две клейкие полоски бумаги от мух? Правда ли, что смотритель комнаты смеха — тихий, усталый и отчего-то немного печальный старичок, выражением лица живо напомнивший Эмброузу о фотографиях в доме его покойного дяди Конрада, — что-то бормотал во сне? Есть ли на самом деле такой человек, по имени Эмброуз, или он всего лишь плод авторского воображения? А бухта — это бухта Ассавоман или Синепаксент? Можно ли найти в данном прозаическом тексте другие фактологические ошибки? Был ли там другой какой-нибудь звук, кроме тихого шлеп-шлеп бедра о ляжку, вроде как тихая волна плещет о скулу плоскодонки?
Если ты потерялся, самое умное — оставаться на месте, пока тебя не найдут; в случае необходимости можно орать. Однако ор есть гарантия не только спасения, но и униженности; если не поднимать шума, то есть надежда спасти лицо: когда бригада спасателей придет тебе на помощь, ты можешь сделать вид, что не понимаешь причин всей этой суеты и это вовсе не ты потерялся, а сами они и потерялись. Более того, остается надежда самостоятельно обнаружить выход из лабиринта, лучше поздно, чем никогда.
Только не рассказывай, что у тебя нога затекла! — воскликнула Магда, когда трое молодых людей двинулись от турникета в сторону площадки, отведенной под чертовы колеса, качели-карусели и прочие ярмарочные увеселения, забыв о комнате смеха ради огромной допотопной карусели. Боже, что за предложение, с первого же слова все пошло наперекосяк. В глазах окружающих он выглядит нелепо, в собственных глазах он тоже выглядит нелепо, он физически и социально ущербен, не так, чтобы слишком умен, но есть своего рода антенны; есть у него… такие, что ли, приемнички в голове; вещи говорят к нему, он понимает много больше, чем должен понимать, мир подмигивает ему сквозь предметы, с усмешечкой хватает его за рукав. Все прочие знают — промеж собой — некую тайну; а ему сказать забыли. Его собственная Матушка посредством элементарных проволочек оттягивала обряд крещения над ним до нынешнего года. Все прошли через это еще во младенчестве; он думал, что и он, и Матушка тоже, по крайней мере она так говорила, пока не настало время внести меня в списки прихожан методистски-протестантской Благодати, и не открылся конфуз. Он был поражен до глубины души, он внушил себе, что за все время, покуда его частным образом наставляли в вере, он по ночам не сомкнул глаз, мальчик тринадцати лет, кстати, никогда ничего подобного не скажет, и приготовился пережить обращение в истинную веру так же, как когда-то блаженный Августин. Когда на лоб ему плеснула вода и адамов грех его покинул, он попытался выдавить из себя слезу, усилием, похожим на то, когда тужишься в нужнике, — но так ничего и не почувствовал. В нем было какое-то простое и резкое отличие от всех прочих; он надеялся, что это гений, боялся, что это безумие, старался быть дружелюбным и ни в ком не вызывать подозрений. В одиночестве, на морском берегу невдалеке от дома, он пережил тот самый взрыв чувств, который надеялся найти в сарайчике, в чаше для причастия. Трава была живая! Город, река, он сам — все было настоящее; время гудело у него в ушах, как ветер; мир продолжался! Эту часть следовало бы насытить драматическим действием. Ирландский писатель Джеймс Джойс в свое время. Эмброуз М*** сейчас начнет кричать.
