— Может, я хочу полежать тут рядышком с Эмброузом, — уязвила его Магда.
Никто не любит педантов.
_ А-га, — сказала Матушка. Питер ухватил Магду за лодыжку и велел Эмброузу взяться за другую. Она завизжала и перекатилась на пляжную подстилку. Эмброуз притворялся, что помогает прижать ее к земле. Загар у нее был темный, темнее даже, чем у Матушки и Питера. «Дядя Карл, на помощь!» — крикнул Питер. Дядя Карл ухватил ее за другую щиколотку. Между тем в вырезе ее купальника была видна линия, где загар кончался, а кроме того — когда она подала вперед плечи и снова завизжала — красновато-коричневый абрис соска. Матушка призвала их к порядку:
— Уж тебе-то следовало бы знать, — сказала она дяде Карлу. Игриво, — Что если леди говорит, что купаться ей не хочется, джентльмен не задает вопросов.
Дядя Карл сказал: я прошу прощения; Матушка подмигнула Магде; Эмброуз покраснел; глупый Питер все твердил свое: «Тоже мне, не хочется!» — и тянул Магду за щиколотку; потом даже и до него дошло, и с воплем он исчез в бассейне, вспенив воду.
— Вот уж, в самом деле, — сказала Магда, с наигранным раздражением.
С литературной точки зрения ныряние само по себе может составить символ. Чтобы прыгнуть с вышки, нужно сперва выстоять в длинной очереди вдоль бортика бассейна, а потом на лестнице. Парни развлекали барышень, толкались, орали на тех, что стоят впереди, чтобы не тянули резину, и смеялись, если кто шлепнется пузом. Забравшись на трамплин, некоторые подолгу выпендривались, или кочевряжились, или решали, как прыгнуть, или просто собирались с духом; другие сразу бросались вниз. Чем мельче был пацан, тем больше он старался принять позу посмешнее или выкинуть в полете самый сумасшедший фортель, а чем дольше прыгаешь, тем труднее придумать что-нибудь новенькое. Но, кричал ли ты Джеронимо![30] Или Зиг хайль! зажимал себе нос или «катался на велосипеде», притворялся, что тебя подстрелили, или делал классический прыжок согнувшись, или даже успевал передумать на полпути и в результате заканчивал позорной плюхой, длилось все это удовольствие не больше двух секунд — ради которых ты и выстаивал все это время. Прыг, как я вам? плюх. Прыг, оба-на! плюх. Прыг, позорник! плюх.
Взрослые принялись трепаться о своем; Эмброузу хотелось вступить в разговор с Магдой; она была удивительно хорошо развита для своих лет; говорят, что для этого нужно специально растираться мохнатым полотенцем, есть еще и другие теории. Эмброузу не пришло в голову ничего лучшего, кроме как сказать, какой, мол, Питер классный ныряльщик: а тот и рад стараться, нарочно выставлялся перед Магдой. Эмброуз был рад, что не пошел купаться, от холодной воды весь сморщиваешься. Магда притворилась, что прыжки ей совсем неинтересны; а весила она, должно быть, примерно столько же, сколько и он. Если знать ходы и выходы в комнате смеха так же хорошо, как знаешь собственную спальню, можно дождаться, пока девчонка не дойдет до нужной кондиции, а потом ускользнуть, и никто тебя не поймает, даже если с ней будет ее парень. А она подумает, что это он так сделал! А еще лучше быть этим самым парнем, разыграть приступ ярости и разнести комнату смеха вдребезги пополам.
Не разыграть; впасть.
— Ныряет он — просто блеск, — сказал Эмброуз. С наигранным восторгом. — Это же рабский труд, чтобы такого добиться.
А что такого, если он прямо спросит ее, помнит ли она, или даже начнет се подкалывать; Питер бы так и сделал.
Нет никакого смысла продолжать; ничто и никто никуда не движется; они даже и до комнаты смеха еще не добрались. Эмброуз сбился с курса, в какой-то знакомой или незнакомой части пространства, которое все равно ему не по зубам; он забрел сюда в результате какого-то невероятного стечения обстоятельств, один такой случай на миллион, вроде того, в девятьсот десятых, когда прибрежный трамвайчик против всех законов физики сошел с рельсов и уплыл через пляжный настил во тьму. И никто не знает, где его искать, потому что смотрят не туда. Даже и проектировщик со смотрителем забыли об этой части зазеркального пространства, которое закручивается само вокруг себя, как раковина. Закручивается вокруг прямой и правильной части пространства, как змеи у Меркурия на кадуцее. Есть, наверное, такие люди, которые набирают «рабочий ход» годам аж к двадцати, когда вся эта бодяга с взрослением уже позади, и женщины начинают ценить не дурацкие позы-шуточки-приколы, а нечто иное. У Питера нет и десятой доли воображения, которое есть у него, даже десятой доли. Питер придумывал все эти имена для еще не рожденных детей в шутку, он дурака валял, и имена были вроде Алоизиуса или Мёргатроида, но Эмброуз точно знал, что значит чувствовать себя женатым человеком и иметь своих собственных детей, что значит быть любящим мужем и отцом и со спокойной душой ходить по утрам на работу, а по ночам укладываться в постель вместе с женой и просыпаться с ней вместе. И летний ветерок задувает в открытые окна, а птички с пересмешниками заливаются в кронах деревьев. На глаза у него навернулись слезы, где взять слова, чтоб обо всем этом сказать. В своей области он будет человеком довольно известным. Станет Магда его женой или нет, но однажды вечером, когда на его лице уже залягут мудрые морщины, а виски прострелит седина, он улыбнется спокойно и просто, за столом на шикарном званом ужине, и напомнит ей об их давней юношеской страсти. О тех временах, когда они вместе с его семьей ездили в Оушн-сити; об эротических фантазиях, которые одолевали его на ее счет. Как давно и как по-детски все это было! Но — как искренне, n’est-ce pas?[31] Могла ли она себе представить, что всемирно известный кто-бы-там-ни помнит, сколько струн было на лире, рядом с барышней, на картинке, на коробке из-под сигар, на которую он смотрел в сарайчике, в возрасте десяти лет, в то время как она в возрасте одиннадцати. Даже и тогда он чувствовал себя мудрым не по годам; он гладил ее по голове, а потом сказал почти что басом, на самом правильном английском, так, как будто она была ребенком: «Я никогда не забуду этой минуты».
Он тяжело дышал, он постанывал, словно бы в экстазе, но в действительности чувство было — странная такая отстраненность, как будто Плантатором был кто-то другой. Он изо всех сил старался вогнать себя в чувство восторга и слышал, как где-то внутри некий трезвый регистратор делает замечания по ходу сцены: Вот это и называется страстью. Я ее сейчас переживаю. Часть игровых автоматов в развлекательных павильонах вышла из строя, и по случаю войны никто не собирался их чинить или менять на новые. К тому же и нынешние призы, made теперь in USA, были по большей части совсем не такие забавные, как прежние, из папье-маше, а некоторые автоматы и вовсе не желали работать за обычные жетоны. Если бы Эмброузу удалось справиться с «Цыганкой — Предсказательницей Судеб», она, глядишь, и намекнула бы нам, чем кончится эта история. Вид у нее был еще более запущенный, чем у большинства других машин: серебряная краска облезла с коричневых металлических ручек, стеклянные окошечки вокруг куклы растрескались и были залеплены скотчем, шелковые платки-косынки-шали обветшали до полного неприличия.
Если человек живет, скажем, один, он вполне может купить себе в универмаге манекен с гнущимися руками и ногами и определенным образом довести его до ума. Впрочем: к тому времени, как он обзаведется собственным жильем, у него уже будет настоящая женщина. А еще была машина, которая печатала на монетке из белого металла твое имя и звездочку посередине: Э***. Следующим будет его сын, и когда парню стукнет тринадцать или около того, он обнимет его сильной рукой за плечи и скажет, уверенным и спокойным голосом: «В этом нет ничего необычного. Мы все через это прошли. Это не навсегда». Никто не знает, как стать тем, чем все они так страстно. Он станет курить трубку, научит сына рыбачить и ловить крабов на ниточку и объяснит ему, что уж на этот счет переживать не стоит. Магда наверняка даст, у Магды наверняка будет уйма молока, хотя иногда и с ней будут случаться конфузы, и ей будет стыдно. А что, на вкус очень даже неплохо. А теперь представь себе, что сейчас зажгут свет!
