Но ежели кого не может сдвинуть с места ни боль, ни страх боли, того сдвинет с места стыд. Пчелы уже начали рассеиваться, когда к нашему забору сомкнутым строем подошли методисты; едва завидев их, оба участника дуэли выступили каждый со своим набором обвинений.

«Украл моих пчел и на меня же их науськал!» — завывал из травы Эрдман.

«Нет, вы слыхали? Во-первых, это мои пчелы, — настаивал Дедушка. Он указал на Андреа. — А во-вторых, смотрите, что он натворил. Даже гамак порвал!»

Состояние моей матушки не ускользнуло от их внимания, как и их внимание, в свою очередь, не осталось не замеченным ею; она тут же вскочила, запахнула кимоно и с воплем рванула на летнюю кухню. За ее пробежкой следили все, кроме Эрдмана, который как раз обернулся, чтобы ответить на последнюю Дедушкину инсинуацию еще одним вооруженным выпадом, и дяди Конрада, которому на сей раз удалось его удержать, пока остальные не перелезли через забор и не наложили на драчуна руки.

«Воры и шлюхи! — кричал Эрдман, и его била дрожь. — Теперь он крадет моих пчел!»

«Нам всем ужасно неудобно», — принялся объяснять собравшимся Конрад; собравшиеся так до сих пор ничего и не поняли. Его объяснения прервал, Эрдман, который еще не все сказал о Дедушке, что хотел сказать.

«Думает, что он Господь Всемогущий!»

Джо Фёглер, кузнец, сказал ему на это:

«Слушай, Вилли, давай-ка полегче на поворотах».

Мистер Эрдман заплакал:

«Никто ему не указ! Берет все, что ему только вздумается!»

Дедушка с интересом разглядывал ладони.

«Они его, наверно, слишком рано отпустили, он еще не вылечился».

«Ты не проводишь его домой, а, Джо? — спросил дядя Конрад. — Мы обязательно все уладим. Вилли, мне правда очень перед тобой неудобно».

«Да что ты говоришь! — заорал ему в лицо Эрдман, — Ты сам из этой шайки!»

Дедушка поцокал языком.

«Пойдем, Вилли», — сказал Фёглер. Невысокий, мускулистый, тихий человек с огромными ручищами и нижней губой, он бережно повел Эрдмана к переулку.

«С чего, вы думаете, съехал Гектор? — разорялся по дороге Эрдман, — Уж он-то знает, в чем тут дело!»

«И Вилли тоже знает, — заметил Дедушка, как бы в сторону, — Поэтому с биноклем и не расстается».

Собравшиеся неуверенно заулыбались. Дядя Конрад покачал головой:

«Я всех прошу нас извинить».

Последний свой залп наш сосед выдал уже со ступенек своего заднего крыльца, покуда Фёглер мягко подталкивал его к двери:

«И пащенок без отца растет, трутень у него отец, вот кто! А то они вам наговорят, что и это моя работа!»

Дедушка хрюкнул:

«Как только у людей язык поворачивается говорить такое. Вы меня извините, пойду промою пчелиные укусы».

Судя по всему, его несколько раз ужалили в ладони и в пальцы — он утверждал, что все до единого укусы получил в последний момент, когда бросил в Эрдмана пчелиной кучей. Конрад, которого пчелы пощадили, остался в арьергарде, объяснять, что же все-таки тут произошло, и приносить извинения. Затем все разошлись, разнося по домам историю, которую долго еще будут пересказывать во всем Восточном Дорсете. Тетю Розу, Питера и меня вызволили от священника; дядя Конрад высказал от лица семьи самые искренние извинения доктору Мейну, его личному другу и человеку, не лишенному умственных интересов.

«И будет день, даст знак Господь мухе, которая при устье реки Египетской, — процитировал проповедник, — и пчеле, которая в земле Ассирийской, — и прилетят, и усядутся все по долинам опустелым. Здесь должен быть какой-то знак».

По предложению Конрада после обеда они вдвоем обошли с миротворческой миссией оба дома. До судебного разбирательства дело и так бы не дошло, но доктор Мейн озаботился тем, чтобы впредь ничто не мешало спокойному отправлению культа, к тому же его встревожил характер некоторых выдвинутых Эрдманом обвинений.

«Ну и ладно. Передайте Вилли, что я его прощаю за всю его дурь, — благословил их Дедушка. — Как только мед дойдет, отправлю ему галлон меда».

«Ни капли вы ему не отправите, — твердо сказал доктор Мейн, — Мы и так его едва поставили на ноги. И Вилли не первый человек, кто всякое такое про вас поговаривает. Сдастся мне, что вам и самому не помешало бы отпустить кое-какие грехи».

Дедушка пожал плечами:

«Я тоже мог бы многое кое про кого наговорить, но я же не хватаюсь за палку. Передайте Вилли, что я ему прощаю все его прегрешения, а он пусть простит мне мои».

Доктор Мейн вздохнул.

О чем они говорили с Эрдманом, я точно сказать не могу; мой дядя, который до самой смерти по сто первому разу пересказывал эту историю всем и каждому, никогда на этот счет не распространялся. Я знаю только то, что в Восточном Дорсете известно всем и каждому: что Вилли так и не получил пчел обратно и, фактически, при первом же удобном случае избавился от собственных ульев; что хоть он и не взял назад всех своих не слишком ясных обвинений, но и повторять их не стал, так что скандал постепенно утих сам собой; и, наконец, что он раз и навсегда избавился ото всякого интереса к моей матушке, о которой впредь ни разу даже не упоминал, но, к сожалению, не смог точно так же избавиться и от запоев, которые на протяжении всей моей юности время от времени его навещали, вредили как могли его бизнесу, сделали его совершенным затворником и в конце концов свели в могилу.

Интерпретировалось это необычайное роение по-разному. Среди наших соседей бытовало мнение, что рой был ниспослан как наказание, во-первых, на Андреа, за распутство, а во-вторых, на все наше семейство за отступничество от истинной веры и за общую эксцентричность. Даже тетя Роза придерживалась мнения, что здесь кроется нечто большее, нежели чистое совпадение, и пробовать плоды нашего улья отказывалась наотрез. Дедушка, напротив, был убежден, что в ближайшем будущем нас неминуемо ожидают подарки судьбы — такое потрясающее происшествие не могло не содержать в себе знака свыше, — а поскольку хуже, чем они шли, дела идти уже не могли, он с уверенностью надеялся на лучшее.

Зловещие или нет, но происшедшие в то утро события были чреваты для меня двумя весьма значимыми последствиями, почему я, собственно, так подробно все и описал. Во-первых, как выяснилось, те вопли, под которые моя матушка спешно покинула сцену, были продиктованы отнюдь не только чувством стыда: стараясь побыстрее прикрыться, она поймала полой кимоно и прижала к себе одну-единственную пчелку, которая, так сказать, одна за всех сделала то, на что не решились тысячи ее товарок: свой одинокий заряд она выпустила в их общую взлетно-посадочную площадку, в источник моего пропитания. Источник воспалился от пчелиного яда и вздулся до размеров просто гротескных; Матушка не знала, куда деваться от боли. Тетя Роза тут же спроворила ей холодные компрессы, аспирин и семейного доктора, который, при детальном изучении травмы, прописал аспирин и холодные компрессы.

«И кормите ребенка на веранде, — порекомендовал он. — Христом-Богом вас умоляю».

Но Андреа больше не нуждалась в данном аспекте материнства. Несмотря на все уверения доктора в том, что опухоль продержится всего несколько дней, в течение которых нужно будет сцеживать молоко из больной груди, а ребенка кормить из другой, она наотрез отказалась меня кормить; для скорейшего окончания лактации ей была прописана диета из продуктов, не содержащих животных жиров. Начиная с этого дня я лишился не только ее молока, но и ее заботы; отныне только Роза купала и переодевала меня, утешала и держала, чтобы я срыгнул после того, как напился из бутылочки, лежа на ее укрытых фартуком коленях.

Именно этим она и занималась на следующее утро, покуда Матушка добирала последние часы сладкого утреннего сна; и вдруг, ни с того ни с сего, воскликнула, обращаясь к собственному мужу:

«Пчела!»

Дядя Конрад подскочил, раскатив по столешнице яйца, и побежал вокруг стола к нам на помощь, уверенный, что в комнате объявился очередной отставший от своих боец. Но Роза указывала пальцем на мое родимое пятно: ей овладела уверенность в том, что три расходящиеся дольки похожи на крылья и брюшко летящей пчелы.