Для дяди Конрада не было большей радости, нежели почитать для всего семейства вслух, и в 1929 году, услышав таким образом макферсонова «Оссиана»[5], Дедушка вдохновился страстным желанием попробовать себя в качестве медовара. Он взял в счет платежа у фермера, давно задолжавшего нам за опорный камень, изрядное количество меда, и то, что у него в итоге вышло, было превыше всех похвал. Новая страсть захватила его целиком, ему не терпелось поэкспериментировать, добавить в золотое сусло тертого грецкого ореха — но мед был дорог, а долларов, и без того не слишком многочисленных в семейном бюджете, на подобные излишества не было, Биржевой рынок обвалился, рабочие на фабриках по производству консервированных томатов ушли в бессрочную забастовку, нация переживала тяжелые времена; в необходимости похорон никто не сомневался, но вот без надгробных камней можно было вполне обойтись; дядя Карл, дедушкина правая рука, уже два года как перебрался в Балтимор работать каменщиком на городских стройках; и еще никогда наш семейный бизнес не шел так плохо.

«Я знаю одну такую хитрость, как найти пчелиное дупло, — заверил нас дедушка. — Надо поставить в лесу плошку с разведенным сахаром и подождать, пока к ней соберутся пчелы, а потом их всех поймать, накрыв плошку марлей. Потом отпускаешь пчелку и бежишь за ней следом, с плошкой в руке, пока не потеряешь ее из виду, потом выпускаешь следующую, потом еще одну, и так далее, пока они сами не приведут тебя к своему общему дому. Только и останется, что выкурить колонию из дупла и завладеть всем припасенным за годы и годы пчелиного труда медом».

Всю зиму напролет, покуда я рос в материнской утробе, дедушка носился с этой идеей; как только на наших ивах-шелюгах и на сережках ольхи появились первые пчелы, он взял с собой Гектора, Конрада, плошку и марлю и отправился в путь. Логика странствий провела их сквозь заболоченные по весне луга, сквозь сосновые леса, по всем окрестным горам и весям — но им так и не удалось найти ни единой борти: разве что затопленные выработки да случайные ульи местных пчеловодов-любителей.

Мое появление на свет — а вернее, маниакальная убежденность Гектора в том, что отцом ребенка является кто-то другой; безумная сцена, которую он закатил в родильной палате; дикое заявление — это уже когда его оттуда выволокли — что родимое пятно цвета портвейна у меня под глазом есть дьявольская печать, вся эта неразбериха, естественно, положила конец дальнейшим бортническим изысканиям. Но не всему прожекту в целом. Из обрезков сосновых досок Дедушка сколотил свой собственный улей, побелил его, выставил среди сиреней рядом с козьим выгоном и наказал дяде Конраду следить, не появится ли где поблизости пчелиный рой, потому как сезон был вполне благоприятный.

Его надежды были не столь уж безосновательны, хотя к 1930 году Восточный Дорсет и успел превратиться в настоящий спальный район, с тротуарами, канализацией и уличным освещением. Коза на заднем дворе могла, конечно, выглядеть вызывающе и даже вульгарно, с точки зрения обзаведшихся туалетами со смывом и ежеутренней доставкой молока соседей; также и куры на Сиуолл-стрит были non grata (чего не скажешь о соседних Хэйуорд- и Франклин-стрит, где петухи вопили аж до самого конца Второй мировой войны); но вот в рядочке-другом сладкой кукурузы ничего такого, к примеру, не было, если, конечно, у вас был большой участок, или в огуречной грядке, или, скажем, в пчелином улье. Каковые, кстати, уже были отличительной чертой самого образцового на всей улице двора; я имею в виду нашего соседа, Эрдмана, которого отделял от нас только узенький переулок. О трех прекрасных ульях Вилли Эрдмана, плетенных из соломы с камышовой, на английский манер, оплеткой, Дедушка мучительно размышлял всю эту долгую зиму. Два были заселены и процветали; третий, новехонький, стоял пустой, в ожидании того момента, когда из первых двух поднимется на крыло в поисках нового жилья молодой пчелиный рой.

Сиреневый мед на его вкус, заявил нам Дедушка, будет поприятней любого другого; к тому же есть и еще одно немаловажное обстоятельство: улей нужно поставить как можно дальше от дома, чтобы ни люди не мешали пчелам, ни пчелы людям. Хотя никто не требовал от него никаких объяснений, он тем не менее настаивал на том, что исключительно в силу названных выше причин (которыми, судя по всему, руководствовался в свое время и Эрдман) улей он поставил в самом дальнем заднем углу нашего участка, у самого переулка.

Нашему соседу эта планировка явно пришлась не по душе. Эрдман сам не так давно вернулся из психушки, где лечил внезапно открывшийся алкоголизм, и устроил себе несколько месяцев отпуска, чтобы восстановить силы и обдумать, чем он займется в дальнейшем. Слоняясь без дела по двору, он видел, как мы мастерили и устанавливали ульи; к концу апреля он все больше и больше времени стал проводить на ближней к переулку части собственного участка — высаживал тюльпаны, размульчировал розы, жевал сигару и переводил взгляд с наших ульев на свои собственные.

«Ну и что, — философски заметил на это Дедушка, — Что из того, что Вилли нервничает? Его пчелы столько лет паслись на нашей сирени. Я хоть слово ему на это сказал?»

Поначалу, в качестве безотказного тактического хода, он сам тут же направлялся в сторону ульев, как только замечал, что Эрдман заступил на вахту: он осматривал подпорки под виноградными лозами, а на лозах как раз начали набухать фиолетово-розово-желтые цветочные почки; он обращался с любезностями на двух языках к нашей козе с гордым именем Гретхен; и вскоре Эрдман с позором прятался в доме.

Однако, как только в доме не стало ни Гектора, ни Карла, Дедушке пришлось куда больше времени проводить в каменотесной мастерской, как бы вяло ни шел нынче бизнес; отныне каждый будний день с утра и почти до самого вечера его пчеловодческие интересы досматривал Эрдман.

вспомнил дядя Конрад народную мудрость:

Май выдался прохладный, сирень и японская айва никогда еще не цвели так буйно; потом на полуострове, как пожар, разразился июнь, всякая зеленая сущность разом пустилась в цвет, и у Эрдмана в ульях стали заметны первые признаки скорого роения.

«Чего тебе не хватает этим летом, — сказал Дедушка, обращаясь к Андреа, — так это тишины, покоя и свежего воздуха. Оставь-ка ты домашние дела Розе, а сама отдыхай и корми ребенка».

«А какого же черта я до сих nop-то делала?» — спросила Матушка.

Однако ни сама эта пришедшая ни с того ни с сего свекру в голову идея, ни воспоследовавшая затем покупка гамака, чтобы ей было удобнее отдыхать в саду (щедрость просто необычайная), никаких особых возражений у нее не вызвали. И даже тогда, когда выяснилось, что мотивы у него были отнюдь не чисто рыцарскими — он подвесил гамак между иудиным деревом и виноградником, в непосредственной близости от переулка, — она и не думала протестовать. Совсем наоборот, как бы нещадно она ни издевалась над Дедушкой по этому поводу, сама стратагема откровенно ее развлекала, и помощница из нее вышла такая, о какой Дедушка даже и не мечтал. Она не только взяла себе за правило каждый погожий день с утра до вечера проводить в гамаке: читала, дремала и поглядывала время от времени, не видно ли поблизости пчелиного роя; она пристрастилась еще и кормить меня там же. Тетя Роза и некоторые соседи ворчали; дядя Конрад качал головой; но как только подходило время, меня выносили к гамаку и кормили на виду у всех. В те времена моя матушка еще не утратила ни смазливого личика, ни фигурки, ни присущего ей оторвяжного духа. Она осыпала язвительными замечаниями школьников, которые, проходя мимо нашего забора, только что не сворачивали себе шеи, и мусорщика, который подолгу задерживался у наших баков; регулярные задержки и смены маршрутов молочников, почтальонов и т. д., которые доселе вообще никогда не пользовались нашим переулком, она встречала веселыми кликами. И с не меньшим, чем Дедушка, удовольствием (пусть даже и в силу разных причин) она приветствовала полное поражение мистера Эрдмана, вынужденного отныне вести свои наблюдения — за чем бы он там ни наблюдал — исключительно через окошко на втором этаже.