Я тем временем разложил свой набор специй на рабочем столе, подготовил остальные ингредиенты.

Как из‑под земли рядом возникла Ника. Встала на задние лапки и принюхалась. Потянулась к стебелькам, свисающим с края стола.

– Не сейчас, – шепнул я, отводя её лапу. Почувствовал, что она готова разобидеться, и оторвал для неё листик бодрянки. – Вот, держи. Остальное не дам, самому не хватает.

Панда слопала увядший листик и шумно вздохнула. Отошла в сторону, опустив голову и периодически оглядываясь. В её глазах светился немой укор. Дай ей волю, она целую поляну бодрянки схрумкает. Только по дороге обратно всё переварится, и Ника снова будет голодная.

Похоже, надо заводить во дворе собственный огород со специями, и половину отдавать панде. И вроде здесь средневековье, а пандовый рэкет уже процветает.

Я развернулся к котелку, вода уже закипала.

Осталось засыпать крупу и добавить мои секретные ингредиенты – щепотку телокрепа, пару листочков бодрянки. А еще сегодня добавлю в кашу ягод и яблок. Только их надо поварить, чтобы не были слишком кислыми.

Я поймал себя на мысли, что готовка меня успокоила, мрачные мысли улетучились. Я даже стал напевать себе под нос. Да уж, будь рядом Виктор, я точно не чувствовал бы себя так уверенно. И как бы хорошо я здесь всё ни обустроил, а тяжёлый разговор и непростые решения маячат на горизонте.

Словно в подтверждение моих слов скрипнули ворота. Я затылком ощутил недобрый взгляд и обернулся.

У входа во двор таверны, опираясь на палку, стояла Мария. Её рыскающий взгляд не предвещал ничего хорошего.

Мария стояла у ворот, чуть согнувшись. Казалось, что она сейчас рухнет, и только толстая палка, за которую цеплялась хозяйка таверны, держит её на ногах. Лицо Марии было серым, под глазами залегли тёмные круги. Одежда болталась на ней, как на вешалке. За эти пару дней Мария заметно похудела. Скулы выпирали на бледных щеках, губы были сжаты в тонкую белую линию. Но глаза были полны жизни и злости на весь мир.

И эти глаза смотрели на меня.

Её взгляд прозрачно говорил о всех её эмоциях. Она вернулась домой и застала на своей кухне самозванца.

– Ты что здесь устроил? – спросила она хрипло.

Было заметно, что ей тяжело даже говорить, не то что стоять или ходить, однако злость поддерживала её и толкала на глупые поступки. И как её Антоний отпустил в таком состоянии?

– Доброе утро, Мария, – вежливо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Как вы себя чувствуете?

Она проигнорировала вопрос. Ковыляя, прошла через двор к моему рабочему столу, оглядела его, скривив губы, и ткнула пальцем в доску, на которой лежали нарезанные овощи.

– Что за ножи? Где старые?

– Старые непригодны. Новые заказал у кузнеца.

– Кто решил, что они непригодные? – резко повысила она голос. – И на какие деньги ты их заказал?

– На заработанные.

– Наши деньги воруешь, значит, – заключила она. – А посуда почему другая? Где наши тарелки?

Я стиснул зубы, но спорить не стал. Вместо этого ответил.

– После пожара мало уцелело. Мастер Гром принёс новые, бесплатно.

– Бесплатно? – Мария прищурилась с таким видом, будто слово «бесплатно» означало «украдено». – Так не бывает, он потом нам счёт выставит.

– Мария, это подарок. Гром сам так сказал.

Она цыкнула зубом и покачала головой.

Я заметил взгляд Сёмы, который так и стоял у колодца, держа ворот. Казалось, он боится пошевелиться, чтобы и на него не стали кричать.

– А деньги? Выручку куда дел? – продолжила тем временем Мария. – Как учёт ведёшь?

Я начал терять терпение, но держал себя в руках. Пытался найти оправдания такому поведению. Она ведь ранена, напугана, вырвана из привычного мира. Ей нужен контроль хотя бы над собственной кухней.

– Всю выручку вчера отдал торговцу Борису за продукты, – сказал я без эмоций. – Он привёз запас на две недели, просил шестьдесят серебряных. Сказал, что с Виктором был уговор. Заработанных денег не хватило, пришлось добавить из своих. Но всё равно остались должны тринадцать серебрянных.

– Из каких это своих? – Мария вперилась в меня взглядом

– Из тех, что у Змея забрал, – сказал я. – После того, как его убил.

Мария побледнела ещё сильнее, хотя, казалось, дальше уже некуда, и пошатнулась, ухватившись за палку.

Я набрал полную грудь воздуха, успокаиваясь. Во всяком случае, это просто неуравновешенная женщина.

– Присядьте, – твёрдо сказал я и, приблизившись, хотел поддержать под руку. Мария вскинула ладонь, останавливая меня. Посмотрела с такой ненавистью, что всякое желание помочь тут же испарилось.

– Не трогай меня! – прошипела она ядовитой змеёй. – Я сама могу держаться на ногах.

Я отступил, и Мария, тяжело опираясь на палку, прошла мимо меня к рабочему месту. Глаза её горели фанатичным блеском. Она оглядела мои запасы, выложенные на столе, и спросила:

– Это что за зелень?

– Специи. Для каши.

– Какие ещё специи? Отродясь в кашу специи не добавляли!

– Людям нравится.

– Не выдумывай, – отрезала она и брезгливо смахнула со стола пучки растений прямо на землю. – Людям много что нравится. Это не значит, что им надо потакать.

Ника, которая ошивалась неподалёку, тут же оживилась. Она подбежала и цапнула самое вкусное – редкоцвет. И тут же отбежала с добычей в сторону.

Я присел на корточки и принялся быстро собирать травы, не обращая внимания на Марию. Как бы ей не хотелось тут командовать, но терять из‑за этих истерик свои специи я не собирался.

– Это что за крыса! – взвизгнула Мария, глядя на панду, которая уселась поодаль и с удовольствием чавкала листьями.

– Это мой питомец, – ответил я. – Кошачий медведь. Она приручена, не бойтесь.

– Чтоб духу этой крысы на моей кухне не было! – яростно сверкая глазами, заявила Мария. – Понял?

Я проглотил возражение о том, что кухня Марии вообще‑то внутри таверны. А тут, на открытом воздухе, в полевых условиях кухню организовал я.

– Я буду готовить, – заявила Мария тоном, не терпящим возражений.

Я поднялся на ноги с пучками растений в руках и покачал головой:

– Мария, вам лучше прилечь. Вы ещё не…

– Я сама решу, лежать мне или готовить!

Она через силу выпрямила спину. Пальцы, сжимавшие палку, побелели. Я видел, как тяжело ей даётся каждое движение.

– Мария! – сделал я ещё одну попытку образумить хозяйку. – Ваши раны не зажили до конца.

– Это не твоё дело, я сама решу, зажили мои раны или нет. – Её взгляд, казалось, сейчас прожжёт во мне дыру.

Я сдался и сказал:

– Хорошо. Но я вам буду помогать. Договорились?

Она лишь фыркнула, поянулась к картофелине, которая осталась еще со вчерашнего ужина. До картофелины она так и не дотянулась – пошатнулась и едва не упала, вцепившись в столешницу. Простояв пару секунд, опираясь на стол, она наконец кивнула.

– Ладно, помогай.

Я сложил пучки трав на краю столешницы, притащил к рабочему месту скамейку и кое‑как уговорил Марию присесть. Даже сидя она опиралась на свой посох. Я видел струйки пота на её висках, хотя утро было прохладным. Бледность ушла, теперь на её щеках горел лихорадочный румянец. Она явно слишком рано нарушила постельный режим. Но убедить её лечь и дать ранам затянуться, мог, наверное, только дед Антоний. Или Виктор.

Теперь я сожалел, что тавернщика нет дома.

– Говорите, что надо делать, – сказал я Марии. – Я буду вашими руками сегодня.

В этот момент из‑за угла таверны показался Сыч. В руках он нёс охапку дров. Увидев Марию, Сыч с грохотом швырнул дрова и подскочил к ней.

– Мария, что ты здесь делаешь? – с тревогой спросил он, схватив её ладонь. – Почему одна? Где Виктор?

Она упрямо мотнула головой и ответила:

– Что значит, что я здесь делаю? Я хозяйка, моё место здесь!