Павел подошёл и обессиленно опустился рядом. Посмотрел на рану, потом на меня. На его лице была усталость и растерянность. Он понимал, что произошло, но отказывался верить.

– Как же больно, – прошептал Гришка. Голос тонкий, детский. Руки его цеплялись за рубаху.

Наконец я отыскал в кармане штанов заветное зелье. Дрожащими руками достал его. Едва не выронил бутылёк, когда Гришка вдруг развернулся и положил мне руку на предплечье.

– Ты прости меня, Макс, – прошептал он. – Теперь я вижу…

Он не договорил, его глаза стали закрываться, он закашлялся. Пальцы ослабли и упали в грязь.

А во мне поднялся гнев. Да какого хрена! Дети не должны умирать вот так! Не из‑за таких стычек. И пускай здесь хоть сотню раз средневековье. Пускай Гришка конченый придурок и пытался меня убить…

Я рванул пробку зубами, запрокинул голову Гришки и плеснул коралловую жидкость ему в рот. Стал растирать горло, чтобы он проглотил.

Тот тут же закашлялся. Вокруг раны на его животе вдруг появилось едва заметное свечение. Взгляд Гришки стал осмысленным. Но рана была слишком глубокой. Зелье боролось, но его не хватало. Края затягивались и тут же расходились. Внутренние повреждения слишком серьёзные.

Я влил остатки зелья Гришке в рот. На этот раз он проглотил сам, закашлялся. По подбородку потекли коралловые струйки вперемешку с кровью.

Сёмка тонко и протяжно заскулил, будто раненый зверёныш. Уткнулся лицом в грудь Гришки и затрясся всем телом.

– Зачем я его позвал?..

А в следующий миг тело Гришки обмякло, а взгляд остекленел.

Павел молча закрыл Гришке глаза.

Я стоял на коленях в грязи, с окровавленными руками, с пустой бутылочкой от зелья, которое не помогло. Смотрел на мёртвого мальчишку, который из‑за своей глупости пытался меня утопить. Он ведь сопротивлялся, не хотел на меня работать. Еще и похлёбка эта. Ведь именно она дала ему чрезмерную смелость, которая притупила страх и погнала на двух взрослых воинов. И каменная кожа не помогла. Какой вообще в ней смысл?

Если бы не эта похлёбка, он бы сидел в углу и трясся от страха, но был бы жив.

Подбежала Ника, ткнулась мне носом в шею, и я почувствовал поток энергии, исходящий от неё. Я вдруг понял, что края раны Гришки всё ещё светятся.

Никогда не интересовался основами первой помощи. Видел что‑то про искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.

Действуя по наитию, я перевернул парня на спину. Тут же обнажилась рана на животе, но я туда не смотрел. Я принялся ритмично давить ему на грудь, одновременно с этим пуская через руки всю энергию, какая была мне доступна и которой щедро делилась Ника.

– Мастер Макс, ты что делаешь? – всхлипнул Сёмка. – Гришка ведь того, умер.

– Замолчи! – рявкнул я и изо всех сил ударил Гришку в грудь, одновременно запуская всю энергию, которая во мне скопилась.

В следующий миг края раны на животе Гришки засветились ярче.

Интерлюдия 4

Женщины сидели у мельницы и прислушивались к происходящему в полумраке.

Со стороны центра деревни регулярно громыхало. Порой доносился только отзвук, а порой земля вздрагивала под ногами. Уже полыхал чей‑то сарай, искры улетали в тёмное небо, подсвечивая чёрный столб дыма. Но до домов огонь ещё не добрался.

Около сорока женщин и полтора десятка детей собрались во дворе мельницы, у самой реки. У мостков покачивались привязанные лодки – с десяток плоскодонок, в которых при нужде можно было разместить всех и уйти вниз по течению.

Лампы не зажигали, от луны и зарева пожаров света доставало. Переговаривались вполголоса.

Дети постарше сидели, прижавшись к родителям, и испуганно таращились на дымные пожары. Младшие спали на руках.

Марию разместили на небольшой лежанке во дворе. Она кое‑как дошла на своих двоих, с поддержкой Варвары, но потом силы оставили раненую.

– И так тесно, куда ещё лежачую! – возмутился мельник, когда Варвара скомандовала застелить для Марии лавку.

– Попридержи язык, Андрей! – гаркнула на него Варвара. – Это Виктора жена, ей и так досталось.

Мельник умолк. Ссориться с Виктором он не хотел, даже заочно.

Убедившись, что Мария устроена, Варвара села в стороне на перевёрнутую бочку. Сгорбилась, сжала ладони между коленей и уставилась в темноту, моргая по‑совиному.

Бочком подошла Марта, тронула её за плечо и робко спросила:

– Варвара, ты Гришеньку не видела?

Варвара обожгла её взглядом, и Марта попятилась.

– Да к дядьке в кузню поди убёг, – сказала Марте одна из старушек успокаивающим тоном. – Ясно дело, пацану тоже хочется в защитники. Не боись, Марта, присмотрят за ним. У нас мужики справные, разберутся.

Марта всхлипнула, утёрла глаза и кивнула.

– Разберутся они, – буркнула Варвара. А потом решительно поднялась с бочки и громким шёпотом спросила: – Бабоньки, а чего ж мы тут сидим? Мужикам‑то помощь нужна, поди!

Андрей грозно упёр руки в бока и вполголоса приказал:

– Сидеть! Я за ваши жизни головой отвечаю перед Антонием! – Он загородил выход со двора, обвёл всех взглядом и добавил: – Никто никуда не идёт!

– Это тебе Антоний сказал нас охранять, – огрызнулась Варвара. – А нам никто не велел сидеть сложа руки! Или ты радуешься, что вдали от боя удалось отсидеться, пока наши мужики сражаются, крови не жалея? – Она наступала на мельника, сверля его взглядом, и тот не выдержал. Глаза его забегали, ища поддержки. Но все лица, обращенные к нему, были одинаково суровы.

Женщины зашевелились, загудели. Кто‑то подхватил:

– Правильно Варвара говорит! Мой Федька там с одним топором!

– А мой без топора! Только с кулаками!

Андрей открыл было рот, чтобы приструнить боевитых селянок, но тут одна из женщин в цветастом платке выскочила вперёд всех и приложила палец к губам.

– Тихо! – шикнула она и показала рукой за ограду мельничного двора, туда, где тропа уходила за кусты.

В темноте между деревьями мелькнули две фигуры.

– Наши? – шёпотом спросила Марта.

Фигуры вышли на освещённый участок. Двое в доспехах из кожи и металла, тускло блестевшего в свете луны.

Женщины притихли, разглядывая незнакомцев. Те повернули головы, и по толпе пронёсся тихий вздох: глаза чужаков светились багровым.

– Не наши, – сглотнув, сказал мельник, протягивая руку к рогатине, стоявшей у забора.

Толпа женщин сгрудилась теснее, детей оттащили за спины.

Один из красноглазых толкнул локтем другого и осклабился. Оба решительно двинулись в сторону мельницы.

Лицо Андрея приобрело восковой оттенок, глаза испуганно расширились. Но он шагнул вперёд, выставив рогатину. Губы его зашевелились, по виску скатилась капля пота. Река, что тихо журчала под мельничным колесом, вдруг поднялась волной, и эта волна покатила навстречу незнакомцам, пытаясь отрезать их от входа во двор.

Однако высота волны была всего‑навсего по колено охотникам. Она плеснула по сапогам чужаков и растеклась лужей у них под ногами. Воины переглянулись. Один пожал плечами, второй покачал головой.

Мельник оскалился и вскинул рогатину выше. Из лужи ударили вверх водяные струи, тонкие, как иглы.

Однако бородатый охотник, которой шёл первым, даже не стал уворачиваться. Он прошёл сквозь струи, которые не причинили ему никакого вреда, словно это были просто брызги из садовой лейки.

В несколько шагов он резко сблизился с Андреем и под визги перепуганных женщин ударил мельника кулаком в лицо.

Мельник отлетел назад, ударился спиной о стену мельницы и сполз на землю. Рогатина выпала из его руки. Струи воды опали и снова растеклись обычной лужей.

– Практик, – сказал бородатый второму охотнику, который выглядел моложе. – Слабый, но энергия в нём есть.

– Пустим в расход первым, Зеон говорил убивать всех, в ком есть энергия. – Молодой воин хищно улыбнулся, оглядывая двор светящимися глазами, и добавил: – А потом остальными займёмся. Старух под нож, а с молодыми сперва позабавимся.