— Так вот, по списку участников: восемь графов и больше, чем полтора десятка баронов; Аланкины и Плетневы в полном составе: хоть у наследников жёны вот-вот разродятся, всё же притащились поучаствовать. Касаткины из Москвы под это дело приехали — оба с жёнами, и Алёна, бывшая Латышева, тоже была. Протасовы и Саворняны в полном составе — эти сейчас везде, где можно отрываются, соскучились по общению за годы вражды. И много кого ещё, до кучи за полсотни человек набралось. А тебя там не было. И единственная причина, по которой Свят Волхонский тебя не пригласил, наверняка — прямое указание деда-губернатора: чтобы ты не попался на глаза Андрею Первозванову и не испортил ему настроение. Ну, или не затеяли вы с ним разборки.

— Ну, а главное: из Москвы прикатили случайно там оказавшиеся два внука брянского губернатора, внук хабаровского губернатора и этот, Мухаммадкарим Сабирулы, из наших южных областей, тоже княжич. Чего их-то принесло? Артура Гефта увидеть захотелось? Так на следующий день они дружно все вместе с Москву и уехали, и Артур с ними. Москва что, глухая деревня и там княжичам отдохнуть негде? Вот и думаю я, что они прибыли сообща Первозванова уговаривать, чтобы он зимой опять замутил «Квадронашествие» или какую-нибудь другую молодёжную веселуху со стрельбой и кашей из полевой кухни. И если он согласился — то ты на эту тусовку юной знати, замаскированную под военную подготовку, не попадёшь.

— И меня такое положение не устраивает. Как-то нужно соображать, чтобы нормализовать отношения. Хотя, был один момент, да я его прошлёпал, не сообразил вовремя: Андрей верующий, и если бы ты ему встретился в Прощёное воскресенье, и вроде как обряд исполнил, попросив прощения, то он бы простил и попросил простить в ответ — а для верующего это не обряд, а реальное прощение; и для него весь негатив с тобой был бы закрыт. И дальше вы могли бы общаться и потихоньку отношения налаживать. Но Пасха один раз в год и этот вариант только следующей весной будет. Надо что-то другое искать. Ну и ты по своим друзьям-знакомым посмотри, может, кто и на посредника потянет…

Владимир. Лицей.

Я удивлялся тому, насколько очень удачно всё складывалось в «делах». Деревня росла, строилась школа — подарок мне на очередной день рождения. Рядом с ней поднимался «культурный кластер», возводимый на виру от китайского императора. Кирпичный завод, ресторан и гостиница приносили устойчивую прибыль. В карьер, заполненный весенним паводком и превратившийся в громадное озеро, запустили рыбу, а на его берегу создавали базу отдыха. Казалось бы, живи и радуйся.

Но я радоваться не мог. Я выпускник-одиннадцатиклассник и на первом уроке по физкультуре в лицее оказалось, что нас, неинициированных, в классе осталось всего двое. А ещё через две недели я остался один. Поскольку я и раньше почти всегда занимался по отдельной программе, готовясь к соревнованиям и разным выездам с командой, то особенно никто на это внимания не обратил. Но я-то обратил.

Постепенно и в лицее старшеклассники стали задавать себе и друг другу вопросы. Да и в свете тоже обсуждали. И чем меньше времени оставалось до моего шестнадцатилетия, тем чаще я слышал злорадный шепоток за спиной. Никто, конечно, пальцем в меня не тыкал, так как все понимали, что это чревато — каскады моих дуэлей, когда я за день расправлялся с несколькими вызовами, у «пострадавших» были в памяти. Злорадные шепотки за спиной с упоминанием слов «нулёвка» … «недоносок» … «ублюдок» … меня бесили, но реагировать на них было невозможно: я понимал, что любая нервная реакция приведёт лишь к разогреву темы и делал каменное лицо, «не слыша» ругательств. Благо, их реально шептали очень тихо. Но даже такой шёпот отравлял мою жизнь, превращая все остальные мои успехи в нечто не важное. А ещё больше отравляло жизнь то, что инициация не наступала, хотя, вроде, давно уже пора. Я ждал каждого нового дня с тревожной надеждой. Но день проходил за днём. На деревьях оставалось всё меньше листьев, а до моего шестнадцатилетия — всё меньше дней…

Москва. Кремль.

Цесаревич Александр Владимирович Романов проснулся от недомогания. Глаза болели; не так, чтобы сильно, но лёгкое жжение, идущее изнутри, раздражало тем, что через глазницу почесать его нельзя. Цесаревич сильно прищурился и попытался поводить закрытыми глазами. Помогало мало. Но хоть какое-то действие, отвлекавшее от боли. Перепад с небольшой температуры на озноб, постоянная, но не сильная головная боль усугубляли болезненные ощущения. И как всегда в таких случаях, цесаревич стал вспоминать, где он мог подхватить простуду или другую болезнь. Подождав ещё минуть десять и убедившись, что несильный озноб меняется на такой же слабый жар, Александр с сожалением нажал на кнопку вызова дежурного врача — он знал, что лучше обратиться к медикам сразу: иногда и несколько часов могли сыграть роль в лечении.

Дежурный врач появился через несколько минут, поклонился на входе и задал стандартный вопрос: — На что жалуетесь, Ваше императорское высочество?

Цесаревич описал симптомы, медик при этом всё время согласно кивал и как всегда при общении с врачами, было непонятно: то ли он полностью согласен с плохим состоянием больного, то ли полностью понимает, что тот говорит, то ли просто сочувствует.

Бегло осмотрев Александра, врач резюмировал: — Лечение пока никакое не рекомендую. Считаю, что ничего опасного нет и долго такие проявления не продлятся. Рекомендую немного перетерпеть. На работоспособности сказаться не должно. Есть предположения, утром определимся окончательно.

Владимир. Дом Перловых.

Резко вынырнув из сна, я прислушался к жару, скользившему по моему телу и дополненному резкими толчками давления. Вглядевшись, я увидел, что звёздочка магической силы, живущая рядом с моим сердцем, дергается. За последние года два я неоднократно наблюдал процесс инициации, и он всегда начинался именно с того, что капелька магической силы, жившая в каждом человеке с его рождения, начинала вибрировать и раскачиваться и дёргаться из стороны в сторону, постепенно увеличивая диапазон, как бы готовя место под своё расширение. Затем она резко значительно увеличивалась в объёме и от неё по всему организму пролегали линии подачи магической силы, и весь человек начинал «светиться» магией.

Я лежал и ждал — вот-вот искра вспыхнет, начнёт разгораться и заполнять потоками всё тело. Но искорка подёргалась и успокоилась, так и оставшись искрой и не желая преобразовываться. Болезненное состояние, которое сопровождало процесс инициации, точнее даже не болезненное, а некоторый дискомфорт, ушло полностью. Я этот дискомфорт не лечил, боясь, что мои действия могут как-то повредить инициации. Оказалось — не могут. Потому что инициации не было. Инициация не прошла. Как же так-то?

Она же должна была «изучить пространство» подёргавшись, затем медленно разгореться, запустить энергетические нити по всему организму… и в энергетическом зрении я бы засиял, как новогодняя ёлка. И утром бы сказал улыбаясь: я инициировался. И на тренировке — раз так, огнём! Или водой… А тут — ничего. Я что — в самом деле нулёвка? Вообще полный ноль? Как мне в армии теперь служить?

Вместо дискомфорта осталась другая боль, пульсировавшая в мозгу: почему со мной всё не так? Я же всё делал правильно. Я развивал силу, волю, интеллект. Все с детского садика знают — это три слагающих хорошей инициации. И у меня все эти показатели не просто в норме, а на очень приличном уровне и инициация должна тоже быть хорошей. А у меня даже не хорошей — никакой не получилось?

Прождав и промчавшись почти всю ночь, и так и не дождавшись инициации, я только под утро смог немного поспать…

Москва. Кремль.

Императорский медик Иван Фёдорович Гангов привык прибывать на работу рано утром — чтобы к моменту, когда проснутся царственные особы уже иметь представление о минувшей ночи. Вот и сегодня, выслушав доклад дежурного врача, он нажал на вызов секретаря наследника, сообщив, что у него есть информация для доклада.