— Ты меня забодать решила, чтобы это доказать? — поморщился Царап, — Конечно бы справилась, а корабельному врачу потом этому дебилу руку приращивать. Что сказал бы тебе учитель Китц? Молодец, Макари? Давай и дальше ходить на этом корабле, Макари?

Макари долго, неровно как-то вздохнула.

— Макари не знает, — пробурчала она. — Макари не смогла сдержаться. Царап… Царапу устроят темную?

— У Царапа… тфу, вот же липнет! У меня есть швабра, — дернул плечом Царап.

Другим плечом. Не тем, на которое Макари зачем-то пристроила свою тяжелющую рогатую голову.

— И что? Замочишь их до смерти?

— Вспомню пару монастырских штук, — Царап с удивлением услышал в собственном голосе хвастливые нотки: раньше он никогда и никому про этот эпизод своей жизни не рассказывал, — Я как-то случайно попал в боевой монашеский орден, только к концу второго месяца понял, зачем мы вместо уборки палками машем.

— А потом?

— Орден окончательно рассорился с соседским вампирюгой, вампирюга нагнал волков и летучих мышей, орден сожрали в почти полном составе. Кроме меня, — Царап оттолкнул ладонью тяжелую голову Макари, отступил в сторону, — я невезучий. Настолько невезучий, что мое невезение липнет.

«Да куда бережешься-то», — хмыкнул папаша, — «к ней уже сто раз прилипло, ага».

— Но ты же выжил? — нахмурила рыжие бровки Макари, — То есть повезло?

«А может, ты высасываешь чужое везение? До последней капли», — предположил Кода, — «Вот было бы круто, давай попробуем в жокеи пойти?»

Лицо у Царапа дернулось. Почему. Почему они никогда не затыкаются?

Вот бы они заткнулись хоть на минуточку!

— Ты чего? — удивилась Макари, — Тебе попало по голове? Дай Макари посмотрит! Это солнце, да, солнце? Или этот гад? Я ему всю одежду гвоздями к сундуку приколочу и сундук заколочу, ясно? Ой, ухо!

— Это царапина, не обращай внимания…

— Как не обращать! Если он тебе плохо сделал!

— Ты уже почти отгрызла ему руку, — попытался отшутиться Царап, — хватит с бедолаги.

— Не хватит. — Макари взяла его обеими ладонями за щеки, повертела голову, как будто что-то смыслила в травмах. — Вроде цел, — вынесла вердикт она. — Правда царапина. Хотя…

И она потянула Царапа к себе, чтобы уткнуться в его лоб своим лбом.

— Макари не чувствует температуры, — сказала она, спустя несколько очень долгих секунд.

Царап поймал себя на том, что несколько увлекся видом, который приоткрывал ему растянутый ворот ее матроски. Он отшатнулся в ужасе.

Это ненормальная реакция.

Это как если бы… У ходячего недоразумения внезапно обнаружилась пара классных сисек. То есть оно так и было, они там было всегда, но обычно на Макари была эта ее куртка, и еще рубашка, а под рубашкой еще что-нибудь, а теперь она по случаю жары в одной матроске, и в общем-то заметно, что только в матроске, и боги, Царап, просто подними уже взгляд, не смотри, не смотри, не смотри…

Это все адреналин. Размахался тут шваброй и видишь, чем кончилось. Тифлинга уже принял за девушку. Макари принял за… В смысле, это же Макари.

Макари без сомнения ему в руку вгрызется, если только заподозрит, что он что-то такое… Ее ж Жердина потому и задирал — знал, что она в руку вгрызется, хотел и не решался, иначе б не полез волосы лапать…

«А тебе-то не все равно», — даже с каким-то сочувствием протянул папаша, — «ты ее, кстати, защищать полез, или в чужой роман вмешался, герой-отвернутый-любовник?»

— Хватит! — не выдержал Царап, — Хватит ваших дурацких комментариев! Я сам разберусь!

«Разберись-разберись, давай, как со всем в своей жи…»

Макари загребла Царапа за локоть и голос отца оборвался на полуслове. Царапу просто резко стало не до него.

— Точно по голове попало, — сказала она деловито, — пошли к доку.

— Это не из-за этого, — Царап попытался высвободиться, хотя искушение было великовато, Макари уцепилась за его предплечье и прижалась боком, то есть грудью, то есть опять.

Ага.

Опять.

«В чем-то Жердина прав», — думал Царап, старательно изучая облака, — «Женщина на корабле к несчастью, вон как оголодал, уже на рога бросаюсь».

— Где твоя куртка? — спросил он, когда они спустились с палубы в узкий коридор, — накинула бы, чтоб Жердина не доставал.

— Жарко же, — удивилась Макари, — зачем Макари куртка?

— Чтоб прикрыть виды на твою грудь, — брякнул Царап, — невыносимые.

Макари вспыхнула.

— Это ты невыносимый, — пробормотала она, — нечего туда смотреть.

— Я-то не буду, — Царап пожал плечами, — А Жердина не отвяжется. Сколько еще мне беднягу от тебя спасать?

— О себе позаботься сначала, — буркнула Макари, — а Макари о себе сама позаботится.

— Сказал же, я о Жерди…

— Док здесь, — Макари отпихнула Царапа к двери каюты, скрестила руки на груди, — иди проверь бошку, мерзкий ты извращенец.

Она совсем раскраснелась. От смущения или от жары — неважно. Обиженно закусила губу.

— Извращенцы, — не удержался Царап, — это как раз те, кто такое бы не заметил.

— Ой, а ты заметил, молодец! — звонко припечатала Макари, — Вот и классно, вот и поговорили! Нравится? Здоровый похотливый козел!

— Нравится, — кивнул Царап, — а жаль.

Макари задохнулась от возмущения.

— Что значит «жаль»? Вот и отлично, что тебе жаль! Вот и жалей меня где-нибудь подальше! Иди вообще, голову свою дурацкую проверяй, а меня не трогай! Придурок!

Царап усмехнулся. Кода почему-то молчал, но он бы эту идею точно поддержал. Тупую, необдуманную, дурацкую идею, риск, который приведет к стопроцентному провалу. На то он и Кода.

Царап оперся на стену и расслабил ноги, потихоньку по ней сползая.

— Эй, ты чего? — Макари тут же оказалась рядом, попыталась удержать его, обняв за грудную клетку. — Док, До-о…

Он-то хотел чмонуть ее в нос. Просто поддразнить.

Но она очень не вовремя подняла голову и там оказались губы, а Кода бы Царапа проклял, если б он отступил, и он не отступил, и губы оказались мягкие, слегка соленые, и она закрыла глаза, и боги его знают, сколько б еще они так простояли, прижавшись друг к другу в первом неумелом и слегка слюнявом поцелуе…

…Док открыл дверь каюты и вылил на них графин очень холодной воды.

— Можете не благодарить за лечение, — рявкнул он в коридор.

А они улепетывали.

Очень огорчительный факт, который не замедлили отметить папаша с Кодой хором: в разные стороны.

— Принцесса Некахуал, мы польщены и растроганы вашим визитом, — слова отца донеслись издалека, а вот принцесса уже была близко, невыносимо близко к Итцли. Она появилась в мастерской, стремительная и грозная, как катастрофа.

Одета совсем просто, белая юбка, белая блуза-уипиль, на накинутом поверх блузы кечкемитле узор из красных пятен: напоминание, что в детстве в колыбель маленькой Некахуал по какой-то несчастливой случайности попало четыре гадюки, но не посмели ее тронуть, и одной из них Некахуал, играя, оторвала голову. Змея в последней судороге залила кровью пеленки, и с тех пор на кечкемитле Некахуал всегда ткали красные пятна.

В народе судачили, что имя той случайности Милинтика: старшая принцесса с ранних лет демонстрировала характер будущего тлатоани, и стала царицей, пройдя по отрезанным головам своих сестер и братьев. Но никто никогда не смел выдвинуть Милинтике настоящих обвинений: что толку стать еще одной отрезанной головой под ножкой в золоченой сандалии?

Увидев Некахуал, Ицтли замер, как громом пораженный. Мертвец, который сидел на том же столе, но спиной ко входу, спросил нетерпеливо:

— Ну, ты чего? Бросай кости, заячье сердце!

Ицтли показал подбородком на Некахуал, и мертвец обернулся, расплылся в обаятельной улыбке.

— Здравствуйте, принцесса!

Влепил Ицтли по спине и сам спустился со стола, решив, видимо, что Ицтли не помнит, как правильно преклонять колени перед царствующей особой и надо ему показать.