— Ты сбежишь, — вздохнул Ицтли.

— И что, такой крутой инженер душ, как ты, не может придумать мне поводок? Я же не прошу тебя поверить мне на честное слово. Хотя хорошие парни всегда верят друг другу на слово, ага. В общем-то, хорошему человеку поводки не нужны, его связывает честное слово!

Мертвец улыбается искренне. Так широко, что, пожалуй, у Ицтли от такой улыбки разболелись бы щеки.

Ицтли покусал щеку с внутренней стороны, как всегда делал в минуты величайшей задумчивости.

— Небольшой шрам тебе не помешает? — наконец спрашивает он, — этим вечером.

— Это твой вечер, а не мой вечер, но шрамы мужику не помешают никогда. Женщины без ума от шрамов. — соглашается мертвец.

— Хорошо, — кивает Ицтли.

И отработанным движением вскрывает мертвецу грудину.

...Что это? — спрашивает синосу, едва открыв глаза.

Его сердце бьется себе в стеклянном сосуде. Ицтли как раз убирает его в специальный ящичек с замком.

— А, я изолировал тейолиа в отдельный контейнер. Не волнуйся, пока сердце бьется, ты можешь ей пользоваться... Кстати.

Ицтли перерезает ремни, открывает синосу грудную клетку.

— Как тебе дизайн? Я установил туда полочку, можно хранить всякое.

Синосу сглатывает. Его темно-синие глаза почти чернеют в то мгновение, когда он заглядывает в аккуратно вычищенную пустоту себя.

— Ты и кровь слил уже? Тут... Холодно.

— При такой температуре тела лучше хранятся. — отмахивается Ицтли, — нет. Только сердце. Твоя кровь при тебе, печень пока тоже не улучшал. Мы можем идти.

Он захлопывает грудину, завязывает пропущенные через бок будущей игрушки шнурки — и впервые встречается с мертвецом взглядом.

У мертвеца очень усталое лицо. Как будто он вовсе не хочет сегодня праздновать.

На мгновение даже хочется вернуть ему сердце на место.

— Что, не нравится? — упавшим голосом спрашивает Ицтли.

— Очень нравится, — поколебавшись, отвечает мертвец, — если ты разрешишь мне завести в грудной клетке мини-бар.

— Главное, не клади туда бананы. Ну и другую еду, разведешь себе всяких соседей, — Ицтли кусает щеку, — а вот спирт можно. От спирта плоть не тухнет.

— Нет, что ты, — говорит мертвец, — только мини-бар. Мне кажется, царице должен понравиться мини-бар в ее заводной игрушке. И конечно же я не заставлю ее верещать что-то вроде «убери этот тухлый банан, провонял всю спальню!»...

Он так живо изображает истеричные нотки Милинтики, что Ицтли невольно хихикает.

— Спасибо. — говорит он, — за понимание.

— Да что там понимать, — резко отвечает синосу, — у меня в коробке сердце, а у вас — яйца.

Он соскальзывает со стола, и Ицтли невольно делает шаг назад: он не забирал мозг у этого конструкта, слишком долго бы вышло, трудоемко, нельзя же просто спилить черепную крышку, сломается циркуляция энергий, надо через нос, работа на всю ночь, грязная и монотонная, после которой у мертвеца не осталось бы собственного разума, лишь способность следовать приказам.

По инструкции с этого следовало начинать. Тогда Ицтли не боялся бы сейчас, что мертвец его убьет.

Но такой мертвец и не показал бы ему никаких «заведеньиц» и девчонок.

Иногда стоит рискнуть жизнью.

Мертвец берет протянутую Ицтли кипу вещей. Там плащ и набедренная повязка, чистые, те, в которых его привезли, оглушенного.

Он повязывает вокруг бедер ткань и смотрит, как переодевается Ицтли. Когда Ицтли берет плащ — останавливает.

— От твоего плаща воняет кровью, — говорит он, — возьми лучше мой.

— А ты?

— А я мертв, разве нет? Кто смотрит, во что одет конструкт? — мертвец разводит руками, — это твой вечер, Ицтли. Сегодня ты напьешься, нагуляешься... Впервые а жизни, да, папин ученик?

Ицтли бубнит.

— И вовсе не впервые.

Мертвец будто насквозь его видит.

— И обретешь самое важное, что должно быть у мужчины.

— У меня уже есть свое дело. Я профессионал...

— Я про яйца, Ицтли, друг мой, — мертвец усмехается, — я про яйца.

Синосу просыпается от плеска волн за бортом.

Выбирается из гамака, выходит на ночную палубу, крадется к борту.

И долго-долго вглядывается в воду, пытаясь найти там...

Кого?

Ицтли?

Его друга-мертвеца?

Расстроенно трет горящую татуировку на глазу. Чем ближе он к своему сердцу, тем ему неспокойнее.

А неплохая идея с мини-баром, кстати.

Сзади подходит Джавин.

— Ты в порядке? Ты вроде как... Задремал, я испугалась, но боялась будить. Раньше ты так не делал. Я не знала, что ты вообще можешь… дремать.

Син смотрит на нее долго-долго.

— Кто я-то? — спрашивает он наконец, — На которого из инженеров я больше похож?

Джавин не понимает. Дергает щекой.

— Тц, ты бы еще спросил, на кого ты больше похож, на папу или маму, — сварливо отвечает она наконец, — мне-то откуда знать, кто и как в проекте поучаствовал?

Син улыбается беспокойству на ее лице.

— Как думаешь, мне стоит завести мини-бар? — спрашивает он.

— Тебе стоит завести здравый смысл и не стоять на палубе среди ночи, — фыркает Джавин, — пошли в кубрик, Син.

И Син идет за ней, стараясь повыше поднять ступни и разобрать — те они, что были в его видении или новые.

В неясном свете луны вроде как разбирает тонкие ниточки шрамов у лодыжек.

Конструкт.

Но не игрушка.

Игрушки не ходят по своей воле.

Как-то нехорошо вышло с работой. Опять. В который раз. Царап уже даже как-то привык.

Царап сомневался, что после такого его возьмут обратно. Он никого не предупредил. Просто исчез из палаты вместе с Макари и… остальными.

Когда его принимали, очень просили, чтобы без запоев и говорил, если что. А он вот так.

Больница дала ему шанс. Он мог бы вырасти из санитара в медбратья, а там и вовсе в цирюльники, а может, если б выпала такая возможность, если б выделили им королевские стипендии, как шептались медсестрички, так и в…

Да что уж теперь мечтать? Сказано же, драить палубу.

У него так всегда. Только появляется надежда, что в этот-то раз все получится, и он продвинется по карьерной лестнице чуть дальше первой ступени…

«Вот бы на нас напали пираты», — прошептал Кода. — «Соленые брызги моря, соленые брызги крови, адреналин, клокочущее в груди опьянение боя»…

«Вонючие пятна от кишок несчастного, на которого накликал беду», — ворчливо перебил папаша, — «Налегай на швабру, юноша, не отвлекайся: полезный навык».

Царап поудобнее перехватил швабру. Низшие ступени любой карьеры начинались с нее. Царап побывал в стольких местах, что освоил швабру в совершенстве. Поваренок, послушник в монастыре, санитар, юнга и даже форточник — всем следовало сначала освоить уборку.

Каждая профессия, впрочем, обладала своей спецификой. Поваренком Царап научился оттирать жир, санитаром — кровь, форточника старший товарищ Протравка обучал возвращать блеск столовому серебру и маскировать царапины на драгоценных камнях. Благодаря тому, что Царап уже знал, как и у кого приобретать щелочи, кислоты и прочие интересные средства так, чтобы им не заинтересовалась стража, Протравка даже доверял ему закупку.

В Экельхафтероте, городке, очень далеком от Либена, все знали про Царапа, вечного начинашку, которому никогда не везет с работой, и его дружбу со шваброй, так что никто не задавался вопросами, зачем ему средства для уборки, которыми можно убрать неудобного человека.

Сегодняшний урок начинающего юнги Царапа касался работы с морской солью.

Не то чтобы Царап очень жаждал новых жизненных уроков. Он даже помнил, что его взяли пассажиром. Только старпом об этом не знал, и, увидев паренька, с раскрытым ртом следящего за чайками, незамедлительно его припахал. Царап мог его понять: в его-то обносках его за настоящего легального пассажира никто бы не принял. Ни за что. У него на лице написан рабочий стаж, а у пассажиров-подростков и быть не может рабочего стажа, разве что пара замков во владении.