— Как будто я сильно против, — Патрик плотоядно хрустнул длинными смуглыми пальцами и растянул улыбку еще шире, во все зубы.

В Патрике текла кровь местного населения, того народа, который жил здесь до того, как остров, с вулканом вместе, пристыковался к материку, населенному бледнолицыми варварами. И категорически не сошёлся с варварами характерами: те находили регулярные человеческие жертвоприношения слегка вышедшими из моды, и, поучаствовав в них пору раз в роли жертв, решительно взялись за мушкеты, пока от населения острова не осталась только жидкая группка детей и женщин, согласных отказаться от устаревших взглядов на религию.

Он был выше большей части тех, кого Джавин знала, смуглее, темнее волосами. Но по сравнению с Сином кровь его была порядком разбавлена, поэтому в то время, как Син являл собой гармонично развитую и мощную статую, фигурой гораздо крупнее многих горожан, Патрик просто был несуразно худ и высок, за что в детстве его дразнили гнилой морковкой.

Темно-каштановые волосы в высоком хвосте, «гнилую ботву», он так и носил упрямо с тех самых пор, как его чуть не забили за эту прическу камнями взрослые мальчишки.

Пусть в его почти пятьдесят эту «ботву» уже тронуло благородным серебром, и многие его ровесники предпочитали стричься коротко или вовсе брить головы, чтобы скрыть залысины.

Неудивительно, что Патрик, который никогда раньше не упускал возможности подколоть очередного бледнолицего кавалера Джавин, оказался горячим сторонником Сина: выкопавшегося из вулкана реликта, не очень живой, но хотя бы ходячей памяти о почти полностью изведенном когда-то народе.

— Меня зацепило, — кивнула Джавин, — но я боюсь это обдумывать.

— Что? — Патрик мотнул головой. — И не надо обдумывать, женщинам такое вредно!..

— Потому что я не уверена, что будет дальше. Что есть какое-то будущее, понимаешь? — Джавин перевела взгляд на вытянувшееся лицо напарника и припечатала, — Что мертвый вообще может любить.

— Ха! — Патрик плавно взмахнул руками, и жест этот показался Джавин знакомым, и она вдруг поняла, что Син с Патриком порой похоже двигаются.

Что Син вообще многим похож на человека, заменившего ей когда-то старшего брата на улицах Либена; говорят, женщины часто выбирают себе мужчин, похожих на отца, но, когда отца нет… Наверное, и братья сойдут.

В Сине не было изворотливости Патрика, его перепадов настроений, лени и дурной привычки скидывать на Джавин грязную работу, всего того, что Джавин в Патрике раздражало с первой встречи.

Но в нем была та же надежность, которая позволяла ей доверить ему спину.

— Ха! — повторил Патрик, — Да что ты знаешь! Он не эль-мумье, хоть эти идиоты и принимают его за лича. Не-е-ет, Джавин, Синосу... Как бы это перевести... шедевр!

— Я плохо разбираюсь в сортах мертвых...

— Да не мертвый он. Он отсроченно живой. Где-то далеко есть, — Патрик развел в воздухе руками, обрисовывая что-то до крайности загогулистое, — штуковина, верни ему — и ещё посмотрим, какого цвета на самом деле его кожа!

Джавин пожала плечами. Патрик всегда был большим энтузиастом, когда речь заходила об утерянной магии его народа.

К счастью, он боялся крови, поэтому даже драться не слишком любил, не то что подпольно вырывать сердца.

Весь интерес его был сугубо теоретическим.

— Да слушай! — они как раз завернули за угол, на узкую и тихую улочку, и Патрик остановился, уцепился Джавин за плечи, пару раз тряхнул, как куклу, — Раз за разом, уже почти пятьдесят лет, я смотрю, как ты трусишь. Ты не верила ни в одного из своих любовников!

— Я...

— Ты всегда ждала от них подлянки! Когда ты рыдала, что у этого, как там хлыща звали, оказалась жена, богами клянусь, ты еще и торжествовала, что оказалась права! Пятый не смог открыть свое дело, первый не смог убедить свою мать, что правда хочет жениться на бесприданнице... И каждый раз, каждый раз, тебе важнее было оказаться правой!..

— Нет! — Джавин высвободилась из его хватки, нахмурилась, уперла руки в боки, почувствовав себя совсем мелкой девчонкой, впервые пошедшей против слова умного и такого взрослого Патрика, который всегда знал, где спереть вкусное яблоко, — Мне было больно! Но я хотя бы была к этой боли готова!

— Ну и почему ты никогда не готовишься к счастью, дура? — буркнул Патрик, нахохлился, сунул руки в карманы.

— Потому что я старая гусыня, а такие не парят счастливо в поднебесье! Крылья подрезаны, знаешь ли, после долгих попыток убежать со двора.

— Так и не будь домашней гусыней, с чего ты вообще решила, что домашняя гусыня? Потому что сама купила себе дом? Мы с тобой с одних улиц начинали, Джавин, я это помню, это ты не дала мне на улице и остаться! Слушай, Джавин, домашней гусыне не разбить небесную твердь, но дикие, горные гуси летают выше всех на свете птиц. Поэтому вспомни про то, что нет у тебя никаких корней, и хватит уже придумывать себе твердь там, где только небо и возможности, ясно? — Патрик тяжело дышал, сжимал кулаки в своей внезапной вспышке гнева.

Опомнившись, он протер вспотевший лоб рукой.

— Тебе не обязательно выбирать себе мужика, — грубовато сказал он, — но если уж хочешь кого-то выбрать, не стесняйся ткнуть в него пальцем, понятно? Мы тупые, в нас пока не ткнуть, мы не поймем.

— Пошли, — вздохнула Джавин, — разберусь без сопливых. Тц! Раздавался тут советов...

— Я счастливый семьянин, с высоты своего опыта...

— Ага-ага, — отмахнулась Джавин, — опыта. А кто вас с Майрой свел?

— Так я ж и говорю. С высоты своего опыта я уже понял, что мы тупые. Намеков не понимаем. Ты его долго не маринуй, а то совсем усохнет, а?

— Тц!

Джавин отмахнулась.

Но больше спорить не стала.

В конце концов Патрик своим длинным острым носом всегда безошибочно чуял, где самые вкусные яблоки.

Херк поступила как храбрая женщина, которая полностью отвечает за свои поступки: сутки она просто не выходила из своих комнат.

Не то чтобы это было сложно. Предлог для такого поведения у нее был просто шикарный. У нее очень болела от выпитого голова, ее тошнило, стоило ей слегка приподняться с кровати. Переезд в подготовленный для нее мэром дом пришлось отложить, после того как она, усилием воли встав и даже почти одевшись, резко позеленела и минут десять позорилась перед горничной в очень вовремя подставленное опытной женщиной ведерко для зонтиков.

После этого она решительно выгнала всех из комнаты и вернулась в кровать с холодным компрессом на голове, который раз в пару часов приходила менять младшая горничная, маленькая серьезная дварфка с не по-гномьи тихими шагами и аккуратно заплетенной в две симпатичные косички пшеничной бородой.

Девушка совсем юная, почти еще девочка, она с беспокойством смотрела на то, как Херк выворачивает в тазик. К третьему подходу она нахмурила густые брови и не удержалась, спросила, прямолинейная, как все дварфы:

— Миледи, неужели вы в тягости?

И вдруг смешалась, испугалась, отступила. Похоже, Херк не смогла скрыть, какой невероятный энтузиазм вызывает у нее это предположение.

В первые годы ее брака ее постоянно спрашивали об этом. Спрашивали сестры герцога. Спрашивали жены из избранного круга знатных дам, приближенных к королю, в котором Херк надлежало вращаться.

Только лекарь не спрашивал.

Мудрый старик, он отлично знал, что живот женщине не надувает ветром и умел молчать, когда в ситуации ничем не мог помочь его медицинский совет.

И с каждым годом после короткого «нет» Херк видела в лицах окружающих все больше осуждения. Как будто она породистая племенная кобыла, за которую отвалили уйму денег, но которая все простаивает в стойле, не принося хозяину ожидаемого дохода.

Как будто это только ее вина.

— Нет. — резко ответила Херк этой девчонке, которая, наверное, и вовсе не сможет понять: как это, от такого прекрасного мужа — и не в тягости!