— Да, среди любезностей, которыми нам довелось обменяться, имен не было.

— Ну вот, ну вот... Прошу прощения за тот вечер, — поклонился Чайду, делая шаг вперёд, так, на всякий случай, чтобы воспитанник оказался от личности подальше, за Чайду, — кажется, я тогда отдавил вам ногу. Меня зовут Чайду, я здесь проездом.

— При первой встрече вы назвали меня Син-шасси, мертвой земляной крысой, — все так же вежливо заметила личность, — и почти угадали. Я Синосу. Можно просто Син.

— Просто «мертвец»? — удивился Чайду и вздрогнул: он не ожидал смешка.

— Я считаю, вещи следует называть своими именами. — хмыкнул Син, — и, если что-то задумано, как диспенсер для яда, табличка «солонка» не изменит сущности предмета, господин гувернер.

Чайду медленно кивнул. Он и не сомневался, что пока он рассматривает сложные швы, которыми был испещрен Син, Син рассмотрит его.

Им незачем было ссориться, нечего делить. Чайду повел себя неправильно, слишком перенервничал, спасая герцогиню, наступил хранителю здешней истории на ногу, обругал древними словами, не извинился; что же, теперь у него есть шанс это исправить.

— И все же я прошу прощения, господин Синосу, — сказал он, — мне не следовало называть вас не тем именем, которое вы себе выбрали.

Синосу снова хмыкнул.

— Я могу провести для вас с воспитанником экскурсию, если хотите.

— А там все будет с настоящими именами? — вдруг вмешался Янг, и даже шагнул было вперед, как зачарованный, Чайду с трудом подавил желание выставить локоть, преградить мальчишке путь.

Син не представлял для крестника никакой опасности. В этом Чайду не сомневался. Но некоторые знания...

Сама по себе жажда знания — уже опасна.

Но у людей есть право на любопытство, и не Чайду останавливать мальчишку, которому интересны каменные маски, и который пока не знает, что делали эти маски с настоящих человеческих отрезанных голов.

— С настоящими, — кивнул Син, рассеянно обводя взглядом зал, где на полках, за прозрачным магическим полем, в мягком голубоватом свете магических огней, томились бесчисленные сокровища его народа.

Чайду чуть наклонился, поближе к сероватому уху:

— Пожалуйста, помните, что это ребенок этой эпохи, господин Синосу.

От нового знакомца почему-то пахло ромашкой. Чайду ожидал чего-то более яркого, народ Синосу привык перебивать духами запах тухлой крови; но, видимо, Синосу тоже изменился вместе с эпохой.

— Не волнуйтесь, господин Чайду, — вежливо ответил он, и медленно пошел вдоль полок, показывая то на одно, то на другое, останавливаясь, когда Янг задавал вопросы.

Чайду некоторое время слушал, но Синосу держал слово, ловко обходя особо острые углы и уклоняясь от необходимости озвучивать некоторые излишне деликатные детали с искусством человека бывалого. Вскоре Чайду следить наскучило.

Он вообще никогда не был большим поклонником уже умерших историй.

Он поймал взгляд Синосу, сделал жест, что будет ждать на улице, и с облегчением взлетел по каменным ступеням вверх, к воздуху.

Здесь, на пороге знаменитого музея, шла своим ходом жизнь: с деревьев слетали желтые листья, сгущались сумерки, холодало. Перещебетывались воробьи, обклевывая с ясеня крылатки.

Трехцветка давно ушла куда-то и забрала с собой котят.

Всех.

Кроме светло-рыжего котенка с тонким мерзким голосом, который вовсе не понял такого жизненного поворота, и теперь обиженно хрипел куда-то в небо, призывая мать или хотя бы сестер и братьев.

Чайду поддернул брюки, с удовольствием отметив, что стрелка на коленях все еще там, несмотря на долгий и утомительный день, и сел прямо на черные мраморные ступени лестницы, ведущей ко входу в музей. Он не боялся, что кто-то прибежит срочно гувернера самой герцогини поднимать или удивится, почему к одежде его вовсе не липнет уличная грязь, а в начищенных ботинках небо до сих отражается даже яснее, чем в осенних лужах. Просто было некому. Ради них с воспитанником закрытие задержали на пару часов, Чайду лично отпустил смотрителя. Он вообще был уверен, что в музее, кроме них с Янгом, ни одной живой души, пока не встретил Синосу.

За день ступени успели нагреться в последних лучах осеннего солнца, и теперь медленно отдавали Чайду это тепло.

Чайду протянул котенку сложенные щепотью пальцы. Тот понюхал их, скептически посмотрел на Чайду, подумал немного, а потом плюхнулся на ступеньки рядом и подставил мягкий живот, замурлыкав, кажется, еще до того, как Чайду его коснулся.

Воспитанник подошел через полчаса, когда Чайду уже почти задремал с котенком на коленях, таки загубив безвозвратно щегольские стрелки.

— Ой, — сказал Янг, — а откуда у тебя кот, Дуду?

Чайду пожал плечами.

— А откуда у вас ваш новый друг? — сказал он, с удивлением услышав в своем голосе ревнивую капризную нотку, которую порой слышал в голосе сестры, когда отказывался проводить зиму у нее на озере, — Просто пришел.

— Просто пришел? Можно погладить?

— Ты у котенка спрашивай, — посоветовал Синосу, в своей пестрой хламиде чем-то и сам смахивающий на исчезнувшую трехцветку.

Котенок с энтузиазмом подставил бочок и детским рукам.

— Дальше мы пойдем с ним вместе, эн-харилитэ, — сказал Чайду, которому котенок как раз подставил ушко, — если его мать не против.

— Простите, я не знаю вашего наречия, — легко признался Синосу, — и не очень понимаю, за кого вы в этот раз меня приняли.

— За его опекуна. «Тот, кто присмотрит, когда меня нет рядом», эн-харилитэ… Крестный.

Кажется, Синосу был не слишком осведомлен в догматах религии этой эпохи, потому что понимания на его лице от таких объяснений вовсе не прибавилось.

— О, его мать — талисман шахт, не думаю, что малышу требуются ещё опекуны. — возразил он.

— И все же она доверилась вам в том числе в выборе хозяев, — Чайду слегка приподнял уголок рта, лениво изобразив подобие улыбки, — ну вот, ну вот, можно подумать, вы не знали, что это ваша кошка.

Синосу смущенно кашлянул.

— Она просто родила у меня в шкафу...

— Случается, — кивнул Чайду, — эн-харилитэ никто не спрашивает. — он погладил воспитанника по мягким волосам, с трудом сдержавшись и не почесав за ухом, — просто выбирают. Юный господин, это теперь ваш котенок.

— Что? — мальчишка на мгновение засветился счастьем, и тут же угас, — А если матушка не разрешит?..

— Матушку я возьму на себя.

— А если она вдруг окончательно разобидится и тебя уволит, Дуду?..

Чайду развел руками.

— Мне просто надо постараться, чтобы она этого не сделала, — подмигнул он мальчику, — пожалуй, нам следует поторопиться, чтобы хотя бы вернуться до заката.

— А если...

— Не волнуйтесь, юный господин, — Чайду встал, помог мальчику подняться.

Котенок дремал у мальчика на руках.

— Я вас не брошу, — спокойно сказал Чайду.

— Но матушка...

— И матушка ваша от меня так просто не отделается, — улыбнулся Чайду.

— Да уж, — протянул Синосу, — не уверен, что она знает, с кем связалась.

— Не стоит злорадствовать, — парировал Чайду, — вам тоже предстоит представить вашей даме вашу кошку.

— У меня нет...

— Дамы? Кошки? О, уверен, они совершенно иного мнения на этот счет. Пойдемте, юный господин, опоздаем к ужину.

Янг покорно пошел за воспитателем, лишь пару раз оглянувшись на Синосу. Мальчишку распирало любопытство, но он довольно успешно это скрывал.

Чайду покидал музей с легким сердцем: он знал, что Янг не задаст ему неудобных вопросов.

Хотя, пожалуй, хотел бы такой услышать.

Ведь это значило бы, что крестник и впрямь поверил, что Чайду его не бросит.

Если он добьется доверия ребенка, кто знает — может, женщина, которую он называет матушкой, сможет доверить Чайду роль эн-харилитэ.

Она замужем, названный отец у Янга давно уже есть.

Чайду вполне хватит и скромной роли доброго фея-крестного.

В шкафу что-то скрежетало и попискивало уже больше месяца.