И он смеялся над судьбой, отвергая подаренное. До Чайду он извел многих гувернеров. Пожилым дамам он подбрасывал в карманы лягушек, девушкам помоложе пауков, и никогда не забывал невинно осведомиться у старшей горничной, что это такое дева делала со своим парнем в конюшне.

Одну из особенно не понравившихся юному господину гувернанток так и уволили за совершенно чистосердечную помощь с чисткой коней. Девушке просто нравились лошадки, но юный Янг нашел, какими словами об этом рассказать. Впрочем, в то время опекуншей мальчика уже давно была Херк: она выслушала возмущения старшей горничной и высочайшим капризом отправила учительницу естественных наук учиться на коновала, чему та несказанно обрадовалась.

Были до Чайду и другой гувернер-мужчина, гном старых взглядов на многие аспекты педагогики, в том числе большой поклонник телесных наказаний. Над ним юный господин подшутил и вовсе жестоко: пересыпал ему таблетки в неверные пузырьки.

В общем, Чайду достался дикий зверек в оборонительной стойке, который отлично знал, с кем он готов прикинуться ласковым котенком. Перейти из числа вражеских взрослых в число друзей Чайду, с его превеликим опытом общения с настороженными сиротами, не составило большого труда.

Он достал из кармана подложенную туда лягушку, выслушал от нее, на какой странице учебника парнишка остановился, и предложил Янгу ее отпрепарировать за предательство, если на то будет его желание. Мальчик лягушку отпустил, и с тех пор был с Чайду самым хорошим мальчиком на свете.

Детское восхищение часто держится на вере во всемогущество взрослых, в страхе — и при этом знании, что это страшное, всемогущее и мудрое все-таки на твоей стороне.

Всегда на твоей стороне.

Чайду Янг очень нравился: не так много на свете детей, с которыми можно договориться. Когда твоя карьера и, что важнее, любовь, зависит от капризов юного нанимателя, очень приятно осознавать, что нанимателю вовсе несвойственно необдуманно капризничать. Чайду нравилось исполнять маленькие желания Янга так, чтобы мальчику казалось, что это счастливый случай, волшебство. Обманывать его пессимистичные ожидания.

Люди, у которых размытая дорога и высокий обрыв отняли родителей, вообще слишком склонны к пессимизму.

Когда-то давно у фей был обычай выбирать себе среди людей крестника, и вздумай кто-то из старших поделиться с Чайду ритуалом, который бы закрепил подобные узы, пожалуй, тот бы исполнил его без колебаний, настолько его забавлял этот угрюмый ребенок в маске маленького шута. К сожалению, ритуала Чайду не знал, и ему оставалось только надеяться, что рано или поздно кто-то назначит Чайду в крестные. По традиции право это принадлежало матери, но так как у Янга не было матери, и даже любящей тетушки больше не было, оставалась только Херк.

Херк, к слову, воспитанник тоже принял не сразу. Ей в карман он посадил огромного паука-птицееда, которого ему продал орк-поваренок за пару монеток и отрез кружев сестре на платок. Има с восхищением рассказывала Чайду историю о том, как Херк достала этого самого паука из кармана, рассеянно оглядела в монокль, погладила изящным пальчиком в белой перчаточке пушистую спинку, открыла окно и выпустила паука на карниз, а после, как ни в чем не бывало, вернулась к бумагам, отвлекшись только на упавшую в обморок от такого зрелища горничную.

Стоило ли удивляться, что и Янг проникся этой историей, и с тех пор на мачеху смотрел едва ли не восхищеннее, чем способна была юная Има? Он очень старался заслужить ее одобрение, и каждая ее попытка отстраниться ранила его, поэтому он частенько не давал ей пути для отступления, используя все многочисленные детские увертки из своего арсенала, и не опускаясь до грязного шантажа слезами лишь потому, что Чайду старался за ним все-таки присматривать.

Поэтому, когда Янг увидел около крыльца музея пушистую трехцветку в окружении разноцветных котят, все, что он себе позволил — это слегка замедлить шаг.

Почти незаметное нетренированному взгляду колебание, старательный отвод глаз. Юному господину очень хотелось котенка, мечталось о котенке, поэтому он ничем не собирался выдавать злодейке-судьбе своей слабости. Отказ был бы слишком болезненным, поэтому он не собирался озвучивать просьбы.

Чайду улыбнулся уголком рта.

Янг никак не был связан со своей мачехой по крови. Они ничем не были похожи внешне: ее широкая кость против его птичьих косточек, ее блестящие каштановые волосы против тонкого светлого одуванчикого пушка у него на голове, ее хрипловатый голос, тот особенный низкий женский тембр, который порой так и пробирает вкрадчиво острым коготком вдоль позвоночника и заставляет пожалеть, что нет поблизости кладовки поуединеннее, против звонкого, не переломанного еще детского серебристого голоска, которому еще ой как далеко до юношеского баска; Херк и Янг были разных рас, разного происхождения, но, тем не менее, кто бы ни видел юного господина подле его невольной опекунши, сразу понимал, что они связаны семейными узами.

Мальчик инстинктивно отражал жесты мачехи, как зеркало, даже волосы приглаживал так же. Они были сходны в главном: глубочайшем недоверии, которое питали к миру. Они держались порознь, но в ожидании подлости от судьбы все же были вместе, всегда во всеоружии и готовые обороняться; и Херк невольно учила мальчика защищаться, а Янг схватывал ее уроки куда быстрее, чем любую науку Чайду.

Пусть и интерпретировал их в рамках собственной склонности вписываться в любую среду самым органичным и удобным для значимых людей образом.

В его понимании мальчик, который просит котенка, был бы слишком неудобен; поэтому Янг легко отказался от котенка, и остался удобным мальчиком.

Чтобы его не бросили.

Иногда Чайду задавался вопросом: правда ли мальчик не хотел в поездку к морю, выторговав себе этот скучный вулкан, или просто считал каким-то своим сверхострым чувством из атмосферы, что Чайду не слишком доволен был перспективой случайно встретиться со своими морскими родственниками.

Впрочем, даже если он и не радовался экскурсии, то притворялся виртуозно, с трудом сдерживая шаг и не порываясь к стенду с каменными масками, у которых он уже который раз замирал, как зачарованный, минимум на полчаса.

— А это что? — спросил он у Чайду, с преувеличенным энтузиазмом ткнув пальцем в сторону экспоната, подписанного как «солонка».

«Карманный диспенсер ядов», — подумал Чайду, которому во времена очень давние случалось навещать этот гостеприимный... Тогда ещё остров.

Он тогда совсем мелкий был, из любопытства залез мимохожему воину в мех с водой. По малолетству он мало что понимал в той кровавой бане, в которой путешествовал, но, когда его воину отрезали голову, всё-таки слегка запаниковал и позвал сестрицу на помощь, осознав, что с окруженного морем острова пресной водой никак не утечешь. В итоге эвакуировали его всеми морскими тетушками и дядюшками, развернув целую спасательную операцию. У морского народа долгая память. С тех пор Чайду для них досадное козявчатое недоразумение. Был и останется во веки веков.

Чайду машинально тронул колечко-сережку в заостренном кончике уха: его тогда так за эти уши оттаскали, что до сих пор, кажется, горят от воспоминаний.

— Солонка, — сказал Чайду, не желая посвящать ребенка в частности, которые уже испортили детство ему.

— Карманный диспенсер ядов, — поправил Чайду вежливый голос, который показался даже смутно знакомым.

Чайду обернулся.

— Солонка, — повторил он, глядя в серое лицо человека, который слегка подзадержался на этом свете.

Вот же ископаемое.

Мог бы догадаться, что Чайду вовсе не горит желанием объяснять ребенку, что такое «дисперсер». И зачем его соотечественники этот дисперсер использовали.

Прежде, чем Янг успел задать вопрос, Чайду спросил первым.

— Простите, кажется, в прошлый раз мы не успели представиться?

Высокий мертвый человек... Даже, если прищуриться и посмотреть внимательнее, несколько мертвых людей, сшитых вместе с один конструкт... Очень интересный шов, заставляющий полуистлевшую оболочку одной души придерживать душу основную, движущую всю эту собранную на живую нитку личность... Личность улыбнулась, обнажая блестящие желтоватые зубы.