— Сестрица, — сказал Чайду, — я не хочу возвращаться к людям, но не могу не вернуться. В мое озеро вошла девушка…

Он запнулся, не зная, как объяснить сестре, никогда не знавшей человеческих томлений тела, как мучителен может быть огонь внезапно вспыхнувший страсти. Как невозможно отвести взгляда от маленького белого тела, гибкой рыбкой пронзающего темную воду…

Как сама душа его потянулась к трепещущему огоньку ее духа, готового угаснуть от удушающей, неизбывной тоски….

Но когда он посмотрел на лицо сестры, он увидел, что она тоже плачет.

— Это твоя первая любовь, братец, — с ужасом сказала она, — это твоя роковая любовь! О, как я надеялась, что это случится только со мной!

В этом возгласе была нотка ревности: и к человеческой женщине, которая отберет, отберет, отберет, и к тому, что самой Хаттикен такого больше не испытать. Но как бы ни была капризна и ребячлива сестрица, больше всего в ней было искреннего беспокойства.

Ощущения тщетности любых попыток уберечь от боли.

Не родилась еще та фея, которая смогла бы спастись от проклятия первой любви.

— О братец, братец! — она прижала его к груди, и поливала его горькими слезами, и он позволил ей себя оплакать.

Когда поток ее слез пошел на спад, он отстранился.

— Мне нужно человеческое тело, сестрица.

— Да конечно, бери! — она хлопнула в ладоши, и мириады лягушек бросили наполнять ночной воздух своими песнями и кишащей рекой бросились в воду, чтобы достать со дна хранимое там тело, — бери! — сказала сестра, ласково смахивая с бледного лба вознесенного лягушками тела мокрый локон.

Тело, бледное и спящее, обнаженное, качалось на глади воды, раскинув руки. Вокруг спокойного лица светлым нимбом струились волосы.

Сестрица звонко чмокнула человеческое тело в лоб, и оно приоткрыло губы, задышало, зарозовели щеки.

— Вот, братец, — с гордостью сказала она, как и всякая фея, будучи в восторге от обладания красивой диковинкой, — бери! Снова живое! Оно тебе очень подходит. Только, прошу, заботься о нем. В прошлый раз ты вернул его такое худое, такое израненное! Три месяца пришлось держать его на берегу и откармливать лягушками!

— Прости, сестрица, — сказал Чайду и обнял ее, — до встречи.

— Желаю тебе счастливой первой любви, братец, — серьезно сказала сестра и снова обняла его, — не стоит осторожничать, никогда не уступай, бери то, что сможешь. Первая любовь бывает лишь один раз, и я жалею, что была робка когда-то. Ты найдешь счастье в ее счастье; но не позволяй этому счастью обернуться горечью, не отдавай другому свое! Не позволяй кому-то отобрать! Может быть, тогда ты будешь счастлив как человек, раз уж феи обречены на несчастье.

Чайду кивнул, отстранился.

И нырнул в тело, как в холодную воду.

Ух!.. А вода-то — холодная!

Он выскочил из озера, приплясывая, чтобы согреться.

А сестра… сестра смеялась над ним, и заросли рогоза, шелестя на ветру, подхватили ее шепот:

— Я буду ждать твоего возвращения, братец…

Она верила, что рано или поздно братец вернется домой.

Но Чайду, безнадежно влюбленный человек, медленно шел по берегу прочь от нее, ведомый такой глупой и такой обычной для влюбленного мечтой: найти свой дом подле его возлюбленной маленькой герцогини.

— Давай своих устриц! — сестра отобрала у Макари ящик и увлекла ее вглубь ресторана через коридорчик для официантов.

Макари с удивление проследила, как сестра небрежно закинула ящик в холодильную кладовку по пути, не понимая, какая ж муха ее сестру ужалила на этот раз и куда ж она так торопится. Явно не работать!

Сестра дотащила Макари до проема, через который официанты проходили в зал, распихала остальных, и протащила Макари на самое удобное для обзора место.

— Смотри-смотри-смотри, какое представление! — мечтательно прошептала она. — Как в театре пиеса!

За дальним столиком высокий и красивый блондин как раз брал на руки ребе… Макари прищурилась: нет, не бывает детей с такой фигурой. И грудь, и попа — все выдавало вполне зрелую девушку из расы полуросликов.

Пусть она и цеплялась за мужчину, как сопливая девчонка. Ревела даже. Макари презрительно фыркнула.

В свои четырнадцать лет она никак не могла понять, почему так восхищенно вздыхает старшая сестра и остальные официантки, и почему в глазах парней-официантов читается что-то вроде зависти, тщательно скрытой за циничным пренебрежением к мужику-тряпке.

Как и многие тифлинги, она куда больше интересовалась игрой со стихией, чем всякими человеческими ерундовинами, вроде высоких и красивых блондинов, которые как с картинок сестриных книжек сошли. Глупость какая!

Макари снисходительно покосилась на сестру. Ну да, в ней всегда было слишком много человеческой крови, даже рожки не росли. Неудивительно, что она повелась на какого-то человека, стоило тому слегка приподнять полурослицу.

Вот в Макари гораздо больше от деда осталось, от настоящего демона огня! У нее и волосы рыжие, и аккуратные рожки черного цвета, и даже кожа чуть красноватая, даже ярче, чем у отца! Макари нравились только демоны. Она их никогда в жизни не видела, дед слинял, так и не дождавшись появления сына, но Макари была уверена: вот встретит, и сразу кровь закипит, отзовется!

Она подергала сестру за рукав.

— Макари кажется, — сказала она, — что сестра так спешила, что забыла закрыть дверь черного хода, когда впускала Макари.

Сестра гулко шлепнула себя по лбу.

— И правда! Спасибо, что напомнила. Сбегаешь накинуть защелку?

— Макари сбегает, — вздохнула та, — смотри уж свое зрелище.

Сестра была натурой увлекающейся. Хорошо еще хоть вспомнила, что надо впустить Макари с ее устрицами! А то Макари так и проторчала бы под дверью тысячу лет, дожидаясь, пока сестра досмотрит представление про чужую личную жизнь до самых свадебных колоколов.

Она прошла по коридору мимо холодильной кладовки, и поняла, что что-то не так.

Дверца кладовки была слегка приоткрыта.

Может, Макари плохо ее захлопнула, когда закидывала ящик?

Она тронула ручку, заглянула… И ощутила вдруг странную вонь. Вроде как острый и неприятный запах больного тела, каких-то лекарств, крови… Ладно кровь, в кладовке хранили тиши животных, но откуда эта резкая вонь мерзких лекарственных декоктов и прокисшего пота? Все повара мытые, и официанты мытые, Жемчужинка ж не пивнушка какая, а приличное, даже элитное заведение!

Макари резко распахнула дверь и в тусклом свете из коридора кое-как разглядела худющего чумазого парня, прижимавшего к тощей груди окорок.

— Во-о!.. — завопила Макари, но тут ей в глаз прилетела огромная луковица, и она прижала руки к глазам, пытаясь остановить слезы. Парень попытался прорваться через нее к выходу, но она подставила ему подножку, и он врезался в стену. Макари, недолго думая, вцепилась ему в сальные патлы.

— Во-о-ор!.. — заверещала она, — Макари поймала вора!

Вор пнул Макари коленом в живот, и у нее кончилось дыхание, она согнулась пополам, пытаясь не блевануть от силы удара. Но волос гада она так и не выпустила: он рванулся, послышался треск…

Из кухни вынырнул хозяин заведения, очень уважаемый в городе и лично Макари шеф.

Он легко, с удивительной для такого грузного и пожилого гнома прытью, поймал мальчишку за ухо, а потом почему-то еще и Макари больно ухватил за плечо.

— И кто из вас вор? — спросил он свирепо.

Макари чуть не заплакала от обиды. Она ведь ловила этого гада! А на нее вот так смотрят, с презрением и недоверием. Да, она тащила этих проклятых устриц прямо из порта, не успев переодеться после смены, и, пожалуй, и сама выглядела как беспризорница, но все равно! Он же знает, что сестра здесь работает! И она не первый раз носит сюда продукты! Так почему шеф смотрит на Макари, как над грязь под ногтем, которая там вдруг завелась и что-то копошится?