Чайду оказался вдруг очень близко.

Он стал очень мелким. Янгу по грудь. Как будто степное солнце высушило его.

Он смотрел снизу-вверх, как смотрит ядовитая змея. Слегка покачиваясь. Оценивающе.

Враг или не враг.

Янг потер шею под тонкой белой тканью банта.

— «Ты понравишься»? — спросил учитель, все также не сводя внимательных сине-зеленых глаз с горла Янга.

— А что такого?! — взорвался Янг, — Хоть кому-нибудь! Мачеха меня ненавидит, учитель использует как повод прорасти мачехе под юбку! Почему я не могу использовать вас как повод понравиться герцогу?! Почему я должен вас всех любить? Ненавижу! Ненавижу я всех! Одинаково всех ненавижу!..

Это была правда. Другая сторона правды. Разросшаяся из одиночества, в теплой сырости залитой слезами подушки. Иногда он просто хотел, чтобы никого не было. И Янга тоже.

Чайду вдруг отступил назад, вырос снова, навис, худой и высокий. Усмехнулся откуда-то оттуда, с высоты.

— Так что, Янг, — спросил он с невесть откуда взявшейся в голосе теплотой, — герцог, видать, тебя тоже не полюбил?

Янг вспомнил ледяной холод синих глаз герцога. То, как он осмотрел кабинет, Иму, Янга. Как презрительно исказилось его лицо.

Для него Янг был всего лишь докучливым тараканом.

Как поднял руку в белой перчатке, подозвал слугу в черном плаще.

«Ищите, эта дура не могла уйти далеко. Пошлите людей. Припугните ее отца.»

Как медленно сжимались пальцы у Янга на плече.

«Ну что, крысеныш, подскажешь, куда направилась твоя матушка, еще разок?».

Янг подумал про манговый пудинг. Потом про корочку хлеба. После двух дней без еды он бы не отказался и от корочки, но сны ценны тем, что можно помечтать!..

И он придумал себе пудинг.

И встретил Чайду.

Может, он придумал себе Чайду? Потом проснется, а он снова лежит в своей кровати в герцогском замке, и мачеха приказывать накрывать ему в самой дальней столовой, чтобы лишний раз не видеть.

А герцог чужой дядька, страшный, ещё холоднее, чем мачеха.

Не замечает вовсе.

И Чайду не было никогда. Никто никогда не ставил на Янга, не искал его помощи и не помогал ему, не учил его спрягать глаголы и не показывал звезды…

И теплоты в глазах Херк никогда не было. Приснилась…

Когда Чайду зажег Херк, Янг так полюбил греться в крупицах ее внимания…

— Не полюбил, — упрямо ответил Янг, — и что с того? Все равно я оказал ему услугу.

— Да-да, — отмахнулся Чайду, — именно поэтому мы так спокойно вышли из порта, без погони, потому что ты все рассказал, как на духу, включая татуировки и идею с разводом, и теперь любимый наследник герцога, прячешься в осознанном сне и роняешь слюну на воображаемую еду. Янг, ты знаешь, как твоя мачеха рвалась за тобой вернуться? Так или иначе.

— Глупость какая! — вспыхнул Янг, — Что со мной может случиться? Да меня просто забудут наказать!..

— Я едва ее успокоил, пообещав, что свяжусь с тобой, и напомнив, что с тобой Има. — Чайду вздохнул, — Я подозревал, что без сестрицы не обошлось, и что ты не без защиты. Больно все одно к одному, и убийца знал, чем и как бить, как подобраться... Но знал недостаточно. Янг, Херк привязалась к тебе. Она хочет тебя отсудить, и спрашивает, не против ли ты.

— Не против ли...

— Если тебе важно наследство герцога, она не будет поднимать этот вопрос, но вообще-то шансы хорошие. Ты не связан с герцогом кровью, все заботы о тебе лежали на ней...

— Не против ли...

Янг никак не мог осознать вопрос. В голове не помещался. Пух, невероятный. Проснется — и окажется сном…

— Подумай об этом, — Чайду похлопал Янга по плечу, — ты умный парень. Ты разберешься, чего хочешь. Кто из нас не делал глупостей?

— Так ты не в обиде? — Янг очень хотел бы звучать солидно и по-взрослому, но голос подвел, дал петуха, — Я не знал, что он пошлет такого убийцу, правда!

Янг яростно замотал головой.

Он не знал, не знал, правда не знал — когда он услышал от Имы, что с Чайду беда, что она собирается идти по больницам, он чувствовал себя таким виноватым, что просидел на подоконнике полчаса всерьез размышляя, не следует ли мусору самому избавлять от себя дом, и слез только когда Има оказалась рядом, чтобы ее не расстраивать.

Не при ней же.

Надо было доиграть роль, принять ответственность за то, что натворил. Янг даже как-то обрадовался, когда герцог посадил его в комнату и приказал не давать еды. Он заслуживал наказания.

— Иди сюда.

Чайду обнял Янга, взъерошил его волосы.

— Послушай, — сказал он, — Рыжик пьет молоко и играет в веревочки. Его ведь любят? Хотя он не ловит крыс и что там еще ожидают от котов.

— Он милый.

— Ты поэтому так за свой бант цепляешься? Чтобы быть милым? — хмыкнул Чайду, и выпустил Янга из объятий, отступил на шаг, насмешливо прищурившись, — Тебе не обязательно быть пушистым, чтобы тебя любили, тебе не обязательно так стараться понравиться. Янг, ты мой ученик. Я не откажусь от тебя. Я выбрал тебя своим крестником раньше, чем это сделала сестра. Ты сделал ошибку. Все ошибаются. Ты же знаешь, в ошибки — дело поправимое, это часть обучения. Я помогу тебе их исправить. Так что выдыхай, лягушонок, и будь добр, больше так не делай.

— Поправимое?..

— Твоя матушка большая девочка. Я так вообще древняя нечисть. Разберемся. — Чайду расправил плечи, — Не надо нас защищать.

Янг кивнул.

Чайду внимательно всмотрелся Янгу в лицо.

— Скажи герцогу, что мы сели на корабль, — сказал он, — не геройствуй. У тебя щеки впали. Никто не хочет угрохать уйму сил и времени, чтобы отсудить скелет. Ясно тебе?

Янг прикусил губу. Шмыгнул носом.

Медленно кивнул.

Чайду еще раз взъерошил ему волосы.

— Если что — сразу говори мне. Мы тебя вытащим. Не геройствуй.

— Конечно, — сказал Янг.

Чайду долго-долго молчал. Янг выдержал этот испытующий взгляд. Даже робко улыбнулся.

Чайду медленно задумчиво кивнул.

И в мире стало пусто.

Янг сел на нагретый солнцем камень и снова представил себе манговый пудинг.

Чайду мог и не навещать Янга. Янг бы и так рассказал герцогу, куда направилась герцогиня Херк.

Он молчал только потому, что знал — расколись он сразу, герцог не поверит.

Но завтра с утра Янг расплачется и выложит как на духу: Чайду — мерзкая фея, которая своими отвратительными чарами околдовала герцогиню и утащила ее туда, где роятся все мерзкие феи.

В пучины озера Хаттикен.

И герцог сожрет эту ложь и не подавится.

Янг оставил пустую миску и облизал ложечку.

Потому что это такая сладкая ложь.

Мастерская, такая родная, такая уютная, знакомая до последнего черепка. Он ведёт кончиком ножа по оливковой коже будущего шедевра, размечая поле работы. Обсидиановое лезвие такое тонкое, что режет кожу вовсе без сопротивления, в первое мгновение кажется, что он и не коснулся безволосой груди этого холеного красавчика; но тут медленно выступают бисеринки крови, пунктиром отмечая центр грудины.

— Я не виноват, — устало хрипит синосу, мертвец. — Я ничего не сделал... Да что я сделал-то?

В голосе мертвеца почти детская обида, непонимание.

Имени его Ицтли не знает и знать не хочет. Все мертвецы, кто попал на стол в мастерскую к нему и его отцу.

Младший мастер Ицтли не обращает внимания на предсмертные колебания воздуха, которые издают существа, попавшие к нему на стол. И он, и мертвец — оба знают, что слова здесь не имеют никакого значения. Разве что скрашивают последние часы существования.

Ико не видит смысла утешать мертвых, поэтому не отвечает.

— Ицтли, — говорит отец.

Надо же, как увлекся.

И не заметил, как отец появился в дверях. Солнце еще не минуло полдень, рано вернулся, плохой знак. Во дворце недовольны.

Но отец вернулся. Значит пока еще не гневаются.

— Да, отец?

На улице ужасная жара, звенят из-за приоткрытой двери кузнечики. Где-то там высоко-высоко истошно-голубое небо. Низкий потолок мастерской надежно укрывает от неба и солнца, прячет в зеленоватом свете магических огней.