«Войдя в мое озеро, ты навеки пленила меня»? Чего доброго, услышит только, что он видел ее голой.

Влюбленность для феи — проклятие, наваждение; влюбленность — расплата феи за магию.

Влюбленность превращает вечную жизнь в вечное страдание, бесконечное и бесплодное ожидание ответа. Надежду, что человек вернется к твоему озеру.

Но даже если вернется, даже если примет от тебя щит, даже если скажет «спасибо» — что с того? Ты будешь ждать, но ты не будешь рядом.

Чайду слишком долго путешествовал среди людей и нахватался людских привычек. Он не мог ждать в озере. Он хотел быть рядом.

Пусть это и преследование.

Если она того не хочет, пусть прогонит. Он обещал мелкому, что не бросит его, и пока мелкий не прогонит его тоже, будет за ним присматривать — попутным течением под кормой лодки, целительной прохладной водой в болезни; но если Херк не захочет его больше видеть, он готов смотреть издали.

Пусть он упустит свой шанс, но хотя бы за него поборется.

В конце концов для того и шьет старая шаманка орочьей деве ее свадебный наряд, для того и кует два длинных кинжала: чтобы слишком сильный орк, обнаженный и безоружный, против которого у девы нет шансов в честной схватке, мог склонить перед ней голову.

Или попытаться взять силой: кинжалы уравняют шансы.

Обычно брачный танец с кинжалами — всего лишь красивый танец; но ему обучают так, чтобы дева могла вступиться за себя в битве.

— Почему же вы извиняетесь? Разве следует извиняться за искренность? — звонко спросила Херк, напряженная, как струна.

Всегда в защитной стойке.

Всегда готовая к битве.

Чайду медленно выдохнул сквозь зубы: ему это все слишком надоело.

Он сбросил на пол пиджак. В нем все равно было жарко, и тесновато плечам.

Он расстегнул пуговицы на манжетах рубашки, правая, левая…

— Что вы делаете? — испуг и заинтересованность, в общем-то, небезнадежная смесь, и Чайду, откровенно красуясь, взялся за пуговицы на вороте салатовой своей рубашки, — что вы…

Он аккуратно сложил тряпку, оставшись в брюках. Сбросил ботинки вместе с носками. Оценил пунцовость щек Херк и решил на этом остановиться.

Он все-таки не орк, чтобы доходить до набедренной повязки.

Деревянный пол пружинил под босыми ступнями.

Чайду лишь со стороны наблюдал когда-то все те сложные па, которые полагалось проделывать; но как и во многих сценических движениях тут следовало соблюдать основной принцип. Он играет роль хищника. Как Рыжий ходит вокруг полюбившегося пера все сущающимися кругами, так и он должен идти по спирали.

Ближе, но не слишком близко.

Чтобы ждала.

Не испугать.

Чтобы любопытство победило, не дало позвать на помощь.

— Очень просто, — светским тоном сообщил Чайду, — дева, которая встретилась наедине с мужчиной в брачном орочьем наряде либо дура, а дурой я вас вовсе не считаю, Ваша Светлость, либо намекает, чтобы ее похитили. Как всякое порядочное существо мужского пола я не могу проигнорировать столь явно брошенный вызов, и в данный момент пытаюсь аутентично воспроизвести процесс похищения, если вы мне, конечно, позволите…

— А если я не захочу вам позволять? — Херк медленно поворачивалась, не выпуская его из поля зрения, и Чайду под этим взглядом, недолго думая, дернул из волос ленту, позволяя тем упасть свободной волной, и даже откинул их назад, слегка рисуясь, демонстрируя заодно и бицепс.

Часть ритуала.

Херк имеет право оценить его всего.

Орчиха поопытнее давно бы приказала избавиться от штанов; но шаманка, увы, явно не до конца посветила Херк в некоторые детали.

Ленту тут же поймал Рыжий, и моментально в ней запутался, к величайшему своему удовольствию. В кои-то веки он кусал не собственный хвост.

Чайду же просто нравилось скользить в теплых потоках воздуха, нравилось позволять на себя смотреть. Ему досталось красивое тело, и за долгие годы он привык считать его своим, развивая его гармонично и с уважением к человеческим возможностям. И сделанные вложения не иначе как окупались: он развернулся, позволяя получше рассмотреть спину, и с удовольствием отметил расширившиеся зрачки.

— Если вы не хотите мне позволять, то выбирайте железный кинжал, Ваша Светлость. Каленое железо. Прямо в сердце. Только так и можно убить мой волшебный народец. Перерезать горло — выбор хуже, так вы убьете только мое тело, а это будет досадно.

— И почему же? Долго ли искать новое?

— А вы предпочли бы иное тело? — насмешливо спросил Чайду.

Ему нравилось ее дразнить, нравилось, как учащается дыхание, как пунцовеют щеки.

Он шагнул к ней одним длинным, стремительным движением, приподнимая за талию.

— Херк… Ваша Светлость, — серьезно сказал он, кладя свою узкую длинную ладонь на ее маленькую ручку, побелевшими пальчиками сжимавшие железный кинжал, который жегся даже так, через чужое прикосновение, — мой вам совет. Бейте в сердце, если не хотите, чтобы вас похитила фея. Иначе я не смогу вас оставить. Такова уж моя природа. Поверьте, от вас это будет величайшей милостью.

— А если я перережу вам горло, — прошептала Херк хрипло, и кончик ее кинжала огнем скользнул от сердца выше, меж ключиц и к ямке под кадыком, — вы вернетесь в другом теле?

— Брюнетом, если вам будет угодно, — подмигнул Чайду.

— Мне вовсе неугодны брюнеты! — топнула ножкой Херк и разжала руку. — Нашли, кого поминать, фу, пакость!

Кинжал упал на пол, она отстранилась, чтобы упереть руки в бока, и посмотреть на него снизу-вверх, все так же упрямо подняв подбородок.

— Ты обещаешь мне похищение? — спросила она резко.

— Если вам так будет угодно. — засмеялся Чайду, откровенно любуясь.

— Ну нет, четко, да или нет! Хватит уже ходить кругами, мне это надоело! Ты, Чайду, обещаешь мне похищение?

— Я не обещаю. Обещания мало что стоят. Я клянусь, что похищу тебя. У твоего отца, у мужа, у любого, кого ты больше не захочешь видеть.

— Что же, — важно кивнула Херк, — мне это нравится. Я принимаю твои клятвы. — и добавила уже другим, деловитым тоном, опустив голову и отвернувшись, чтобы скрыть смущение, — И я, кстати, сказала Име запереть двери и проследить, чтобы никто не вошел.

— Вот как? Все-таки поймала меня? — засмеялся Чайду.

— Ты будешь моим первым, дикая фея из дикого озера. — строго сказала Херк, резким жестом распуская завязки ленты на боку, — уж потрудись остаться единственным!

Рыжий с удовольствием сцапал в зубы и эту ленточку, и утащил ее в дальний угол, прочь с глаз Чайду.

Вместе с последними остатками его самообладания.

Уже после того, как Чайду решительно отстранился, развернулся (Херк чуть не выдала что-то вроде «что-о-о», но была так шокирована, что замерла на месте, тяжело дыша и сжимая кулаки) отцепил ловец снов вместе с запутавшимся в нем котенком, с непередаваемым выражением лица открыл дверь — Има за дверью даже не стала возражать, когда он отдал ей котенка и бросил «погуляй-ка», а потом вернулся, чтобы уронить Херк в непонятно откуда взявшийся в танцевальном зале мох, и после того, как он пару раз завершил то, что только начинал во снах, заставляя Херк просыпаться разочарованной и желающей большего (тонкие и ловкие пальцы, которые знают, куда и как, оказались куда полезнее ее собственных неловких попыток; впрочем, Херк, как прилежная ученица планировала кое-что потом повторить — хотя бы и для разогрева Чайду, который, чудовище этакое, довел ее до того, чтобы она просила что-то кроме пальцев), в этот раз вовсе не разочаровав; в общем, после правильного такого ритуала прощания с девственностью, ради которого Херк с утра часа полтора пыталась навертеть на груди правильный узел (который легко распускается, но случайно не сползает — Херк начинала, бросала, думала, что это все ерунда какая-то, и вообще ей стоит провести переговоры как приличной женщине из полуросликов: с надлежаще расставленными по столу чайниками, чашками, демонстрацией приданого и без оружия; но в итоге страдания окупились, потому что чем бы иначе она так волшебно провела Чайду от сердца к горлу — вилкой?) и, наверное, потревожила дух орочьей шаманки, которая когда-то подарила ей наряд и объяснила, что делать (впрочем, вряд ли старушка сильно обиделась: в конце концов выходило, что ее дух вроде как позвали на церемонию; тут разве что Чайду потом могло бы прилететь за то, что он котенка вынес не отцепляя от ловца — Херк бы не удивилась, если б оказалось, что он как раз почуял старушку). В общем, после всего — мысли путались и уносились куда угодно, только не в приличных направлениях.