— Я Макари, — прохрипела она с обидой, — а никакой не вор!

— Макари! — сестра тоже прибежала на вопли, оттащила Макари от хозяина, с ужасом тронула ее распухающую щеку, — Что случилось?

— Я полагаю, кто-то опять не закрыл дверь черного хода? — холодно осведомился хозяин, и взгляд его страшных черных глаз остановился на сестре, — Я полагаю, ты?

Мальчишка сделал попытку вывернуться из мощных гномьих рук, но все тщетно, хозяин только сильнее сжал пальцы, заставив парня скривиться от боли.

— Простите!.. — засуетилась сестра, — Не знаю, как так вышло…

— Вон, — сказал хозяин презрительно, и толкнул к ним мальчишку, — окорок можете поделить. Он все равно… грязный.

— Что… — выдохнула сестра в каком-то странном оцепенении.

Макари сжала кулаки. Она ничем-ничем не могла сестре помочь, но все ее нутро горело от ярости и несправедливости.

Макари же все исправила! Она поймала вора! Макари заслуживает благодарности, а сестра ничего такого не сделала, чтобы ее вот так увольнять! Она проработала столько двойных смен, и всегда выходила на замену, и никогда не приныкивала продуктов, хотя ее все время подбивали другие…

— Ты уволена, — повторил хозяин. — Убирайся.

Они как-то все втроем вышли через черный ход. Сестра закрыла дверь, сошла с крыльца, привалилась устало спиной к холодной стене, спрятала лицо в ладони.

— Иди, — горько сказала она Макари, — прости, я опять отвлеклась и виновата. Хозяин предупреждал… Дура, дура! — она всхлипнула, — Иди давай!

Макари знала, что сестру сейчас утешать бесполезно, лучше дать ей остаться одной. Поэтому, хотя в груди и болело отчаянно сердце, сделала несколько несмелых шагов прочь, потом и вовсе почти побежала в сторону порта, к родному кораблю. Хотелось где-то спрятаться.

В душе у нее скребли кошки и выли волки.

Все из-за…

Парень нагнал ее, перегородил дорогу, все так же крепко прижимая к груди отвоеванный окорок. Обжег ее внимательным взглядом каких-то неожиданно чистых, почти прозрачных голубых глаз.

— Прости, — сказал он угрюмо, поколебался, а потом протянул ей это несчастное мясо, — хочешь?

— Да иди ты! — закричала Макари, сжимая кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони, — Ничего мне от тебя не надо, гад, из-за тебя, все из-за тебя!

Она бросилась на него, почти добралась до горла, но в этот раз он увернулся, отступил на пару шагов, и, глядя, как Макари загнанно дышит, пожал плечами. Сплюнул какой-то странной, коричневой слюной на дорогу, под самые свои босые ноги.

— Ну и дура, — коротко сказал он, развернулся и спокойно, вразвалочку, пошел прочь.

Кошки в душе Макари выгнули спины, волки в сердце защелкали зубами.

— Я Макари, — прошипела она ему вслед, — а никакая не дура! И ты, гад такой, ты! Макари тебя вылечит раз и навсегда от твоего поганого пристрастия тырить окороки и портить людям жизнь! Слышишь ты, урод?!

Удаляющаяся спина даже не дрогнула под шквалом ее проклятий.

На глаза навернулись слезы.

Но Макари стиснула зубы и поклялась: никогда, никогда-никогда, никогда больше!.. Она из-за этого урода ни слезинки не уронит.

А вот он пусть ждет!

Он — наплачется!..

— Жена сказала, если я не выспрошу у тебя в деталях, что было, домой могу сегодня не возвращаться.

— Это не то, о чем стоит рассказывать, — отмахнулась Джавин и ускорила шаг, чтобы побыстрее преодолеть свой маршрут для патруля.

Обычно это была приятная прогулка, с Патриком всегда было интересно посплетничать о сослуживцах, но не когда детективное агентство «Патрик и Майра» начинало свой допрос, результаты которого разлетятся по всем окрестным кумушкам, чтобы те могли посплетничать о тебе.

Патрик сделал самое жалобное на свете лицо.

— Она была серьезна! — проскулил он тоном щеночка, который наделал лужу и теперь надеется, что хозяин его не пнет, а выведет на прогулку, — Придётся спать на ковре. Вместо подушки у меня будут мои старые вонючие сапоги. И я буду ворочаться. От любопытства.

— Тц! — Джавин почувствовала, как дернулась щека, — Ну ладно. Ее Светлость поссорились с любовником, попыталась привлечь внимание, — Джавин задумчиво уставилась куда-то вперед, не видя толком, что перед ней, — любовник про нее вспомнил и ее забрал, все кончилось хорошо...

Могло и не кончиться. Иногда любовникам все равно, и тогда стоило бы напиться и отпраздновать разрыв, но ты так боишься этого разрыва, что напиваешься и возвращаешься сама.

Иногда он даже не замечает, что ты пыталась привлечь его внимание.

Джавин немного завидовала герцогине: когда она была молода и достаточно глупа, чтобы заливать любовные проблемы алкоголем, к ней никто не пришел. Как выяснилось позже, любовник спокойно проводил время с женой: той самой, про которую соврал, что она давно умерла.

Возможно, Джавин в ту ночь преподнесла богу пьянства достаточно вина, дорогого и дешевого, чтобы бедняжка скоропостижно воскресла.

С тех пор Джавин твердо пообещала себе такой ерундой не страдать. Тем восхитительнее было видеть женщину, у которой подобный трюк получился.

Вероятность такая же, как встретить фею.

Патрик отмахнулся.

— Это я знаю. Это все знают. Официантки же видели. Что интересного в герцогских шурах-мурах с гувернером! Там достаточно на рожу его смазливую посмотреть, чтоб понять, что к герцогенку, к мачехе под самый бочок, его взяли не за учительский талант. Хотя не удивлюсь, если он пристойно работает языком… Не уводи тему! Как ты с Сином сходила?

Джавин пожала плечами, привычно прижала руку к щеке, чтоб остановить легкую судорогу.

Когда-то ей не очень удачно попали камнем в висок, и теперь правая сторона ее лица вечно вела себя своевольно, дергалась, когда не надо: когда она слишком нервничала, когда слишком сосредотачивалась, когда только пыталась сосредоточиться, когда выпивала лишнего или недостаточно выпивала воды, когда на улице было слишком солнечно или слишком влажно... В общем, почти всегда.

По большей части она старалась не обращать на этот локальный бунт ее стареющего тела внимания; но иногда Джавин отчаянно хотелось остановить это движение: тщетные усилия, прилагаемые, чтобы отвлечься самой или кого-то отвлечь. Чтобы вернуть себе хоть крупицу контроля, над диалогом или над жизнью — неважно.

Но Патрик давно ее знал. Поэтому ждал со спокойствием муравья, который отлично понимает, что рано или поздно, по кусочку, но дотащит этот замечательный зеленый лист своей королеве.

Расколет не на этом патруле, так на следующем.

А если не расколет — так его жена все равно Джавин ближайшая подруга; королева Патрика легко добудет этот лист и сама, на каком-нибудь из их маленьких женских сборищ. И с удовольствием поделится с мужем всеми деталями.

— Знаешь, — осторожно сказала Джавин, — я пока не хочу об этом говорить.

Как будто она может спугнуть это трепещущее под ребрами чувство, когда возвращаешься домой поздним вечером, и ты сыта, но в сытости этой нет изжоги, нет тяжести, только тепло и покой, но спать не хочется, и ты смеешься, и ты счастлива, как девчонка, и рядом с тобой шагает человек, с которым все пока только начинает складываться, но, кажется, складывается хорошо.

Это сложный процесс, это совсем маленькое еще, новорожденное чувство, его так легко спугнуть или убить злым словом, и оно сворачивается под сердцем и немножко греет в этот промозглый осенний день. Иногда ворочается, иногда беспокоит — а как ты ему, а что будет дальше; но пока рано, рано тревожиться, все только начинается.

Патрик повернулся к ней и вгляделся в ее лицо, долгим, ищущим взглядом. Улыбнулся — неожиданно довольной улыбкой, как объевшийся сметаны кот.

— А я знал, что тебя зацепит, — хмыкнул он, — женушка проиграла мне домашние пельмени.

— Все равно ж припашет к лепке, — уцепилась за возможность перевести тему Джавин.