— Здравствуйте, Ваша Светлость...

— Ой, да хватит, — вспыхнула Херк, — хватит этих светлостей, — она встала на слишком высокий стул прямо каблуками, перегнулась через стол и решительным броском ухватила его за руки.

Пустые стопки из-под шотов грохнулись от этого движения на пол вместе с доской, разлетелись вдребезги по мраморному полу.

Женщина за спиной Чайду дернула щекой и, как кошка, пальчиком, ткнула свой бокал с остатками вина, с интересом понаблюдав, как он тоже летит на пол.

— На счастье, — коротко пояснила она спутнику.

Дернула щекой.

Подняла руку, отгоняя официантку.

— Мое стекло, извините, пожалуйста, соберите, будьте добры, не сейчас, чуть позже, — встала, поклонилась в зал, извиняясь за шум.

Все это время Чайду не двигался. Не пытался освободить рук. Только смотрел на нее снизу-вверх потемневшими синими глазами.

— Ха! — выпалила Херк.

— Тише, Ваша Светлость, вас услышат за соседним столиком.

— Соседний столик профессионалы. Соседний столик меня услышит, потому что меня пасет!..

— Честно говоря, — Пестрая Спина обернулся и, локтем оперевшись на спинку стула, положил подбородок на ладонь и белозубо Херк улыбнулся, — нам вовсе неинтересно вслушиваться. Я вот лично здесь не как профессионал, я, смею надеяться, на первом официальном свидании-свидании. Мы так заняты, что все равно все забудем, так что вы прокричитесь спокойно.

И отвернулся снова.

Чайду встал, не сбрасывая ее рук, обошел вокруг стола, хрустя каблуками сапог по стеклу, переплел пальцы левой руки с ее пальцами, второй мягко нажал Херк на плечо, уговаривая сесть, успокоиться.

И что-то в этих прикосновениях отозвалось в Херк слишком знакомой истомой.

Она уже чувствовала эти пальцы на своем плече.

— Ты-ы-ы! Вот наглец! Ты меня лапал!

— Прости, — вдруг ответил Чайду, — могу встать на колени, если тебе от этого будет легче. Моя ошибка. Мне тогда казалось, ты этого хочешь. Я слегка подзабыл, что короткоживущие разумные существа сложнее, чем инстинкт.

— Ты-ы! — Херк уцепилась в его запястья, не давая выполнить заход на колени, — Не сметь давить мне на жалость, никаких самоповреждений! Так и есть! Хотела! — она быстро-быстро заморгала, изгоняя в долгий путь по щекам опять накатившие откуда-то слезы, — Из всех людей, о которых ты думаешь... Их много было! Но никто...

— Твой муж.

— И муж!..

— Я знаю. Очень тебя обидел…

— Да он даже на меня не посмотрел! Ну и ладно! Так и знай, ты не единственный, кого я хотела! И ничего в этом такого нет! Инстинкт здоровой женщины!

— Знаю, — тихо сказал Чайду.

— Кто единственный меня столько перелапал — так это только ты, но это потому что ты в сон залез! А во сне я не думаю, а если бы думала...

Она резко выдернула руки.

— Если бы я только думала!..

— Вы очень много думаете, Ваша Светлость, — кивнул Чайду, отступая назад, в темноту, и Херк вдруг снова ощутила то ужасное одиночество, которое преследовало ее с ночи и до утра, и она потянулась за ним, как ребенок.

— Не уходи, Дуду, — выдохнула она.

Он подхватил ее до того, как она упала, поднял к груди, дал уцепиться за шею, и зашагал по стеклу к выходу.

— Ну вот, ну вот... Пойдем домой, маленькая герцогиня, — вздохнул он ей в ухо, — ты протрезвеешь, хорошенько подумаешь и обязательно все распутаешь, хорошо?

— Хорошо, — сонно ответила Херк.

Она знала, что завтра ей будет бесконечно стыдно.

Что завтра, наверное, она и вовсе от стыда его уволит.

Но здесь и сейчас она почти верила, что этот человек может отнести ее не куда-нибудь, а домой.

Пусть этот дом — это всего лишь номер в гостинице напыщенного и респектабельного города Либена.

И рано или поздно ей придется вернуться в замок, из которого он ее похитил.

Не единственный, о ком она думает.

Не единственный, кого она хотела.

Но единственный, кому она доверилась.

— Что же ты, братец, загрустил? — спрашивала сестра, подлетела, чмокнула в щеку, а потом снова вернулась на стебель рогоза, едва ли склонившийся под ее весом, — что с тобой, почему ты третью луну сам не свой?

— Не знаю, сестрица, — отвечал он, — я не знаю.

— Ты снова хочешь странствовать? Ты хочешь к людям?

Сестрица засмеялась, и смех ее рассыпался по озеру серебристыми камушками: искорки магии подпрыгивали, ударяясь о водную гладь, и гасли где-то у горизонта.

Услышав этот смех, проснулись ночные лилии, раскрыли белые лепестки навстречу небу. Мотылек сел сестрице на плечо, пощекотал ушко пушистыми усиками. Сестрица снова засмеялась, теперь от щекотки, поймала мотылька и сунула в рот.

Облизнулась: вкусно.

Завтра люди придут на берег, увидят высохшие шкурки мотыльков, перепутавших лепестки цветов с луной, без раздумий бросившихся в их хищные чашечки, и скажут: пришла весна.

Хаттикен снова готова дарить любовь.

Первая любовь феи чиста и невинна; вторая любовь — искажена первым предательством.

Так всегда было.

Рано или поздно человек уйдет к людям.

Поэтому Чайду — так он звал себя в мире людей, — когда-то попробовал уйти к людям и сам.

Облюбовал себе одну актерскую труппу, одолжил у сестрицы тело юноши, чью душу она съела теплой весенней ночью, верная своему решению предавать первой, и отправился познавать человеческий мир.

Его научили играть в человека, но это было не то.

Тогда он, исходивший немало дорог и порядком уставший, остановился в одном монастырском приюте, где требовались учителя; да, музыки тоже сгодятся, пока в оплату достаточно стола и крыши, только помогите же занять детей; и, взрослея вместе со своими детьми, он научится расти и растить, как человек. Он видел и смерть, и рождения, и внезапно оказался частью этого круговорота жизни: тем, кто первым обмыл младенца; тем, кто последний обмыл старика.

Потом случилась война, и монастырь сожгли; так он научился по-человечески скорбеть по насильно из круговорота выдернутым, ушедшим раньше времени.

И так сильна была эта боль, что он вернулся к сестре и вернул ей тело, пытаясь уйти от человеческой судьбы, в которую вляпался по молодости и глупости.

Сестра, помнится, смеялась, обнажая мелкие жемчужные зубки. А она предупреждала: ничего хорошего нет в мире людей, только боль, смерть и предательство.

Он кивал, не споря. Хотя он помнил любовь и жизнь, после пожара все эти воспоминания покрылись копотью и драли горло удушающим дымом. Долгое время он думал, что проще и вовсе от них отказаться.

Он жил в маленьком озере в глухом лесу, и десятилетиями не видел разумных на своих берегах. Иногда он навещал сестру, но все реже и реже. Шумные компании разумных в лодках раздражали его. А она с удовольствием принимала их на волнах своего озера, раскрывая влюбленным чашечки алых цветов с запахом настолько ярким, что кружилась голова.

Пирушки же фей и вовсе были невыносимы: разговоры о лесах, об озерах, о росах на полянках, о метании икры и зарослях камыша… все это казалось Чайду мышиной возней.

Феям вовсе не интересны звезды.

Феи слишком привязаны к земле и воде.

Мало какая фея видала мир дальше своего озера. Природные духи, феи способны во мгновение ока перенестись по радуге так далеко, что человек бы не доскакал бы и за три месяца, пусть бы и загнал лошадей. Прокатиться на облаке, пронестись со стремительным течением: волшебство, так восхищавшее людей, для фей было рутинным и скучным делом.

В рутине и скуке Чайду нашел покой.

А неясная тоска, которая терзала его душу — это терпимо, это лучше, чем запах дыма, от которого на глаза наворачиваются слезы.

— Я не хочу к людям, — сказал Чайду, — не хочу.

— Тогда что же ты грустишь, дурачок? — лукаво спросила сестра, — Брось! Хочешь, позову подружек? Хочешь, позову друзей? Хочешь, закружим первый Большой Весенний Хоровод, и будем плясать до упаду, и смеяться над смертными, и смеяться со смертными? Ну что же ты, братец, почему ты плачешь? Нас ждут веселые пирушки! В этом году, в следующем, и потом!..