«Узнаю тебя, малыш Лейго», — в голосе папаши звучала горечь, — «не можешь пройти мимо испуганного котенка, обязательно тащишь его домой».

«Чтобы он уронил свечу и устроил самый крутой пожар в моей жизни!» — рассмеялся Кода, — «Так держать, братишка!»

— Заткнитесь, — буркнул Царап. — Ситуация вообще не похожа.

— Что? — спросила Джавин откуда-то спереди и сбоку.

— Я сам себе, не обращайте внимания, — поспешно ответил Царап, — просто э-э бочки считаю.

Царап никогда и никому не рассказывал про голоса.

Даже Скрипке.

Он не знал, чего именно боялся: что о них узнают другие и посчитают его сумасшедшим, или что, раскрыв секрет, разрушит какую-то сложную магию, случайно налипшую на него в тот день. И он никогда-никогда больше их не услышит.

Царап ненавидел эти голоса. Жаждал от них избавиться. Не мог. Просто не мог.

Не заслуживал.

Джавин вела их маленькую процессию куда-то вдоль рядов винных бочек. Ее ненастоящая рука неярко светилась в темноте, позволяя различить очертания предметов.

Глаза Макари отблескивали мертвенным синим, отражая этот свет.

Царап шел замыкающим.

Рука Макари дрожала мелкой дрожью. Макари дышала все громче, явно готовая застыть на месте и заорать. Царап ободряюще сжал ее ладонь, но это не сильно помогло.

— Осторожно, ступеньки.

Джавин провела их по лестнице, скользнула фарфоровой рукой по стене, куда-то за держатель для лампы, и выудила ключик. Щелк-щелк и вот он, свет и воздух.

Макари заморгала и как-то разочарованно выдохнула.

— Ты чего? — спросил Царап.

— В прошлый раз она ногой выбивала. — поведала Макари театральным шепотом, — Было так круто!

«Когда был этот прошлый раз?» — чуть не спросил Царап, а потом увидел, как Макари грызет губы, и спрашивать не стал. Некоторые маски лучше не проверять на прочность.

Довольно долго они шли по пушистым коврам в гордом одиночестве. За окнами сгустились сумерки. Должно быть, большая часть слуг давно уже спала, чтобы завтра встать спозаранку.

Неужели доберутся без происшествий?

Зря Царап об этом подумал. Сглазил.

Из-за угла навстречу им выплыла какая-то горничная. Грозная такая. Седые волосы подколоты в высокий пучок, в руках цветочная ваза.

Царап думал, что это все.

Что их накрыли.

Сейчас тетка заверещит как десять теток сразу и до кучи еще и огреет кого-нибудь этой вазой или просто разобьет с таким грохотом, что весь особняк сбежится.

В углах рта у горничной были глубокие складки, и три глубокие морщины бороздили лоб молодой еще женщины. Над губой упорно пробивались подщипанные усики. Короче, в бытность свою форточником, Царап классифицировал бы ее как очень громкую и мерзотно-цепкую на лица.

Точно сглазил. Вечно он несет с собой неудачу…

Макари как-то странно покосилась на Царапа. Царап мотнул головой: мол, чего пялишься? Нечего тут…

Джавин не удостоила горничную даже взглядом, обогнула ее, как какой-то столб. Когда та попыталась ее остановить, махнула значком с видом некогда-мне-тут с вами и пошла дальше.

— Эти с вами? — донеслось Джавин вслед, когда они уже завернули за угол.

Джавин что-то коротко и очень недовольно фыркнула.

Не фырканье «кто-ты-такая-чтобы-спрашивать», скорее «вот-привязалась-да-отвяжись».

Чему-то похожему его учил когда-то Скрипка.

«Не суетись», — говорил он, — «никогда не суетись, веди себя так, как будто должен здесь быть — и тебе поверят». Скрипка прочил Царапу большое будущее с большими сейфами: жаль, взяли его раньше, чем он смог Царапу это будущее обеспечить.

Царапа не взяли, Царап запаниковал, засуетился и ускользнул в форточку.

Джавин была даже лучше Скрипки. Царап впечатлился. Если б Скрипка был, как Джавин, ему бы ту древнючую картину сами запаковали и извинились еще за беспокойство со всем этим окружением. И за собак бы тоже просили прощения. Видят боги, за собак Скрипка заслуживал извинений, может, даже, на коленях. Собаки искусали его так, что он единственный оставался стоять, когда судья сесть разрешал.

Бесконечно-долгие четырнадцать часов. Царапу тогда хотелось ворваться к присяжным и наорать на них, чтобы решали быстрее.

Чтобы хотя бы не заставляли Скрипку стоять.

Царап тогда был очень молод и имел свойство привязываться к людям, которые его использовали, просто потому, что они были так добры, что проводили с ним время.

«А зря он с тобой возился», — мрачно сказал папаша, — «ты несешь с собой черную неудачу».

«Тетка крутая, но когда она наконец начнет выбивать двери?» — нетерпеливо верещал в правом ухе Кода, — «Скажи ей уже, чтобы выбила дверь!»

Джавин поймала какую-то юную служанку и все тем же тоном «я-очень-занята» спросила у девчонки, где ее госпожа. Госпожа изволила заседать в кабинете на втором этаже, куда Джавин и направилась в сопровождении все той же служанки.

Постучала в дверь, не дожидаясь ответа, зашла.

— Кто вы? — герцогиня несколько мгновений оглядывала их странную компанию, и вдруг на ее лице промелькнуло узнавание. — Можешь идти, — небрежно сказала она служанке, — Я вспомнила. Им назначено.

— Что, всем? — пискнула девчонка, косясь на раздолбанные Цараповы ботинки и нервно накручивая на пальцы прядь из аккуратно заплетенной в косички бороды, но под строгим взглядом госпожи осеклась, — я сейчас же… чаю… гостям, — она несколько раз попыталась исполнить книксен, но сдалась и попятилась к дверям, чтобы поспешно выбежать из кабинета.

Джавин кивнула Царапу с Макари на стулья для посетителей. Закрыла дверь.

А потом спокойно села на кресло перед письменным столом, вытянув длинные ноги. Вздохнула.

В кабинете воцарилась тишина.

Очень… плотная такая тишина. Напряженная. Женщины не смотрели друг на друга, и это никак не помогало разрядить обстановку.

Царап поерзал на мягком сидении стула. В животе у Макари громко заурчало: ну понятно, она-то, считай, не ужинала.

Это было похоже на песни кита: живот Макари выводил долгие и тоскливые рулады. Царап аж сам пригорюнился и проголодался. Попытался отвлечься на часы: стрелки тикали, грузик неумолимо шел вниз.

Медленно.

Бесконечно медленно.

Женщины все молчали.

Наконец открылась дверь, служанка завезла тележку, на которой стол чайник, дымящиеся чашки и блюдце с восхитительно ароматными пончиками, по едва заметному кивку госпожи оставила ее перед Макари и Царапом, и ушла.

Тихо щелкнул замок.

Царап еще немного подождал, пока хоть что-нибудь начнется, но Джавин сидела недвижимо, а герцогиня, кажется, очень увлеклась какими-то невероятно важными бумагами. Поэтому он присоединился к Макари в поедании пончиков под дежурный бубнеж папаши, как некультурно он себя ведет.

— Я смею заметить, — герцогиня не выдержала первой, все-таки у нее явно было меньше опыта в таких противостояниях, — что вы так и не объявили о цели вашего визита, госпожа…

— О, кажется, в нашу прошлую встречу мне не довелось представиться, — светски сказала Джавин, — рядовая Джавин, городская стража Либена, к вашим услугам.

— Рядовая?..

— По безродию лишена званий, Ваша Светлость, — мягко заметила Джавин.

— Оставьте эти формальности. Я предпочитаю ориентироваться на то, что человек в действительности из себя представляет. Что привело ко мне офицера в такой час? — Герцогиня Дайрифейнэ прищурилась.

— Возможно, я видела некоего господина с вами, а потом — в больнице. И мне показалось, что Вашей Светлости будет небезынтересна эта информация. Есть и вероятность, что я не хотела бы изматывать вас официальными допросами, поэтому организовала… себе… эту личную с вами встречу. Прошу прощения за дерзость.

— Больнице Святой Еглафирии? — поспешно спросила Херк, сразу вся как-то выпрямившись в своем высоком кресле.