Спустя, как мне показалось, целую вечность, снаружи донесся стук копыт и скрип останавливающегося экипажа. Затем — громкий стук в парадную дверь. Дженнингс, который, оказывается, все это время неподвижно стоял у входа, как восковая фигура, распахнул тяжелые створки.

На пороге стоял он.

Лорд Алистер Вудсборн.

В первую секунду у меня перехватило дыхание. Дневник Сесилии не врал. Он был красив. Даже слишком. Высокий, широкоплечий, с идеально прямой осанкой. Темные, почти черные волосы были коротко острижены и аккуратно уложены. Лицо — словно высеченное из мрамора: высокие скулы, прямой нос, упрямый волевой подбородок. На нем был идеально скроенный темный дорожный костюм, на котором, в отличие от всего в этом доме, не было ни единой пылинки. Он был воплощением порядка и контроля посреди всеобщего запустения.

Он шагнул внутрь, снимая на ходу перчатки. Дженнингс бесшумно принял у него плащ.

— Доброго вечера, милорд, — произнес дворецкий своим ровным, безэмоциональным голосом.

— Дженнингс, — коротко бросил в ответ Алистер. Его голос был низким, бархатным, но абсолютно лишенным тепла.

Он даже не посмотрел в мою сторону. Его взгляд был устремлен куда-то вперед, сквозь меня, сквозь стены этого дома. Он прошел в центр холла, и только тогда его глаза, холодные, как зимнее небо, скользнули по моей фигуре.

Это не был добрый взгляд. Это была оценка. Быстрая, мимолетная, лишенная всякого интереса. Так смотрят на предмет мебели, который стоит не на своем месте. Он на долю секунды задержал на мне взгляд, и в его глазах не отразилось ничего: ни удивления, ни раздражения, ни любопытства. Пустота.

— Леди Сесилия, — произнес он.

Вот и всё приветствие! Просто констатация факта. «Стул. Стол. Леди Сесилия». Мое имя, произнесенное его ледяным голосом, заставило меня поежиться.

Я молчала. Что я могла сказать? «Привет, я не твоя жена, а попаданка из другого мира, а ты — первостатейный козел, который довел свою жену до смерти»? Поэтому, я просто смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Я хотела, чтобы он увидел. Увидел, что я не потуплю взор, как это, скорее всего, всегда делала Сесилия.

Он, кажется, даже не заметил моего вызывающего молчания. Или ему было все равно. Словно мое присутствие было не более значимым, чем скрип половицы под его сапогом.

Он развернулся и, не говоря больше ни слова, направился к одной из дверей, ведущих из холла. К своему кабинету, как я догадалась. Его шаги гулко отдавались в тишине. У самой двери он остановился, но не обернулся.

— Дженнингс, ужин через час. В моем кабинете, — бросил он через плечо.

— Слушаюсь, милорд.

Дверь за ним закрылась с глухим, окончательным стуком. Щелкнул замок.

И все. Спектакль окончен.

Я осталась стоять посреди холла, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мои мышцы. Из разных углов, словно тараканы после того, как погасили свет, начали появляться слуги. Мирта выскользнула из коридора, ведущего к кухне, и бросила на меня быстрый, злорадный взгляд. Две горничные, Полли и Дженни, выглянули из-за угла. В их глазах читалось разочарование. Они ждали скандала. Ждали, что лорд устроит мне разнос за дневные выходки. А он меня даже не заметил.

Для них это было доказательством моей ничтожности. Он не стал меня ругать не потому, что не знал о моих действиях — я была уверена, что Мирта или Дженнингс уже доложили ему обо всем, — а потому, что я была ему настолько безразлична, что даже скандал со мной был ниже его достоинства.

Я медленно выдохнула.

Теперь я поняла. Поняла, почему Сесилия сломалась. Ее убил не жестокий тиран. Не крики и побои. Ее убило вот это. Это оглушающее, всепоглощающее безразличие. Ледяная пустота в глазах человека, с которым ты делишь дом и фамилию. Невозможно бороться с тем, кто тебя не замечает. Невозможно достучаться до того, кто возвел вокруг себя стену из льда. Он не ненавидел ее. Ненавидеть — это тоже чувство. Он ее просто… не видел. Она была для него функцией, досадным условием брачного контракта, которое он выполнил в первую ночь и с тех пор старался игнорировать.

Я посмотрела на закрытую дверь его кабинета. За ней сидел мой враг. И он был куда опаснее, чем я думала. Не потому, что он был силен или жесток. А потому, что ему было все равно. Победить такого противника в открытом бою невозможно. Он просто не явится на поле битвы.

Мирта, самодовольно ухмыляясь, прошла мимо меня.

— Ужин для вас подадут в малой столовой, миледи, — процедила она. — Как обычно.

Как обычно. В одиночестве. Пока ее муж будет есть в своем кабинете.

— Нет, — сказала я. Голос прозвучал на удивление громко в притихшем холле.

Мирта остановилась и медленно обернулась. На ее лице было написано откровенное недоумение.

— Что, простите?

— Я сказала нет, — повторила я, глядя ей прямо в глаза. — Я не голодна. Можете передать на кухню, что сегодня я ужинать не буду.

На лице Мирты отразилась целая гамма чувств. Сначала шок — ведь леди Сесилия никогда не пропускала ужин. Потом подозрение — не заболела ли? И, наконец, плохо скрытое торжество. Она, видимо, решила, что я наконец-то сломалась под тяжестью хозяйского пренебрежения. Что ж, пусть пока так думает.

— Как будет угодно, миледи, — сказала она с фальшивым сочувствием и, развернувшись, ушла.

Я осталась одна в огромном, холодном холле. Безразличие мужа не сломило меня. Наоборот. Оно меня разозлило еще больше. Оно подстегнуло мою решимость.

Он считает меня пустым местом? Предметом мебели? Отлично. Посмотрим, что он скажет, когда эта мебель вдруг начнет двигаться, говорить и устанавливать свои собственные правила. Он хочет игнорировать меня? Прекрасно. Это развязывает мне руки. Пока он сидит в своем кабинете, в своем ледяном мире, я заберу себе все остальное. Этот дом. Этих слуг. Эту жизнь.

Я медленно повернулась и пошла вверх по лестнице, в свою комнату.

Я закрыла за собой дверь спальни, и прислонилась к холодному дереву, тяжело дыша. В коридоре — тишина. В доме — тишина. Весь мир замер в ожидании, пока хозяин отужинает в своем кабинете. А я… я была заперта в этой комнате, в этом теле, с яростью, которая горела так ярко, что, казалось, могла бы сжечь этот дом дотла.

Его безразличие. Это было хуже удара. Хуже оскорбления. Это было полное, абсолютное обнуление меня как личности. Леди Сесилия. Просто слово. Звук. Не имеющий за собой никакого веса.

Сон этой ночью был невозможен. Адреналин бурлил в крови, мозг работал с лихорадочной скоростью, прокручивая раз за разом сцену в холле. Его ледяные глаза. Его пренебрежительный тон. Ясно. Война объявлена. Вернее, он даже не знал, что находится на войне. Он думал, что давно победил, раздавив волю своей жены и превратив ее в покорную тень.