— И еще, — продолжила я, когда она справилась. — Возьми ножницы и разрежь юбку по боковым швам. Примерно на фут от подола.

Тут горничная, кажется, чуть не лишилась чувств.

— Разрезать?! Миледи, это же… это же платье! Его нельзя… Неприлично!

— Полли, — я медленно обернулась и посмотрела ей в глаза. Мой взгляд был холодным и тяжелым. — Я отдала тебе приказ. Ты будешь его выполнять или мне найти того, кто будет?

Она сглотнула, ее веснушчатое лицо побледнело. Не говоря ни слова, она взяла с туалетного столика маленькие ножницы для рукоделия, опустилась на колени и принялась кромсать подол. Звук рвущейся ткани был музыкой для моих ушей. Это был звук разрушения старой жизни Сесилии.

Когда она закончила, платье стало выглядеть еще более странно, но теперь я хотя бы могла свободно двигать ногами.

— Спасибо, — сказала я, и в моем голосе даже прозвучала нотка тепла. Она это заслужила. — А теперь мой завтрак.

Я села за стол и принялась за овсянку. Она была пресной, клейкой и отвратительной. Но я ела. Медленно, методично, ложку за ложкой. Это было мое лекарство. Яйцо я съела за три укуса, запив все стаканом прохладной воды. Никогда еще вода не казалась мне такой вкусной.

Полли все это время стояла у двери, наблюдая за мной, как за диковинным зверем в цирке. Она не понимала ровным счетом ничего.

Встав из-за стола, я направилась к выходу.

— Миледи, может, не стоит? — снова попыталась она. — Лорд Алистер… он не одобрит, если узнает…

— Лорд Алистер спит, — отрезала я. — А я иду гулять. Если кто-то будет меня искать, скажи, что я в парке.

Я вышла из комнаты, оставив ее стоять с открытым ртом посреди спальни.

Спускаться по главной лестнице в предрассветной тишине было странно. Дом еще спал. Лишь на первом этаже я встретила того самого конюха Тома, о котором сплетничали горничные. Он нес ведро с водой и, увидев меня, замер на месте, выронив челюсть. Я кивнула ему, как будто это было в порядке вещей — хозяйка дома в разорванном платье крадется на улицу на рассвете. Он неловко поклонился, расплескав воду.

Я вышла через боковую дверь и вдохнула полной грудью. Воздух был прохладным, свежим, пах мокрой травой и землей. Мир только просыпался. Это было мое время. Время, когда никто не будет на меня смотреть.

Я вышла на заросшую аллею и… побежала.

Вернее, это была жалкая пародия на бег.

Первые десять метров дались мне легко, на одном лишь упрямстве. А потом начался ад. Мои легкие, не привыкшие к нагрузке, тут же загорелись огнем. Каждый вдох был как глоток раскаленного воздуха. Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, отчаянно. Ноги, слабые и ватные, подкашивались. Тяжелое тело раскачивалось из стороны в сторону, каждый шаг отдавался болью в коленях и лодыжках.

Через пятьдесят метров я остановилась, согнувшись пополам и хватая ртом воздух. Горло драло, в глазах потемнело. Это было унизительно. Я, Инна, которая пробегала десять километров, не сбив дыхания, теперь не могла одолеть и ста метров.

«Сдавайся, — шептал предательский голос в голове. — Это бессмысленно. Ты никогда не приведешь это тело в порядок. Иди обратно в свою комнату. Съешь булочку. Тебе станет легче».

— Нет! — прохрипела я вслух, обращаясь то ли к себе, то ли к призраку Сесилии, чей страх и апатия все еще жили в этом теле.

Я выпрямилась. Посмотрела на длинную, уходящую вдаль аллею. Моя цель была там — у старого дуба на том конце. Может, километр. Может, чуть больше.

Я не побежала. Я пошла. Быстрым шагом, заставляя себя дышать глубоко и ровно. Вдох через нос, выдох через рот. Шаг. Еще шаг. Когда дыхание немного восстановилось, я снова перешла на медленный, шаркающий бег. Трусцой.

Это была пытка. Каждый мускул кричал от боли. Пот градом катился по лицу, смешиваясь со слезами — слезами злости и бессилия. Слуги, которые начали выходить на улицу по своим делам, смотрели на меня, как на привидение. Садовник, подстригавший кусты, замер с ножницами в руках. Две прачки, несшие корзину с бельем, остановились и принялись открыто на меня пялиться и шептаться.

Я видела их взгляды. Видела их усмешки. Сумасшедшая леди. Толстая, неуклюжая, в рваном платье, пытается бегать. Какое посмешище.

Их презрение подхлестнуло меня лучше любого допинга.

«Смотрите, — думала я, сжимая кулаки. — Смотрите внимательно. Смейтесь сейчас. Потому что очень скоро вы будете смотреть на меня совсем по-другому».

Я не сдавалась. Я бежала. Потом шла. Потом снова бежала. Метр за метром. Шаг за шагом. Когда я наконец, шатаясь, добралась до старого дуба, у меня не было сил даже стоять. Я просто рухнула на мокрую от росы траву, прислонившись спиной к шершавому стволу.

Я сделала это. Я дошла.

Я сидела, пытаясь восстановить дыхание, и смотрела на поместье, которое возвышалось надо мной, огромное, серое, неприступное. Солнце уже поднялось выше, и его лучи заиграли на грязных окнах, создавая иллюзию сияния.

Это была моя первая победа. Маленькая, жалкая, незаметная ни для кого, кроме меня. Но она была. Я бросила вызов этому телу, этому дому, этому миру. И я не проиграла.

Сегодня я еле дошла до этого дуба. Но придет день, когда я буду оббегать весь этот парк, не сбив дыхания. Придет день, когда слуги будут смотреть на меня не с насмешкой, а со страхом и уважением. Придет день, когда холодный лорд, мой муж, будет вынужден меня заметить!

Я знала, что путь будет долгим и мучительным. Но глядя на этот огромный, спящий дом, я чувствовала не страх, а азарт.

Игра началась. И я только что сделала свой первый ход.

Обратный путь от старого дуба был не легче, но теперь меня вела вперед не только ярость, но и маленькое, теплое чувство триумфа. Я дошла. Я смогла. Каждый шаг отдавался болью в натруженных мышцах, но эта боль доказывала, что этот неповоротливый механизм, мое новое тело, еще можно заставить работать.

Когда я, мокрая от пота и росы, с растрепанными волосами и грязным подолом, вошла в дом через ту же боковую дверь, меня уже ждали. Не буквально, конечно. Никто не стоял с полотенцем и приветственной улыбкой. Но атмосфера в доме изменилась. Она звенела от напряжения и подавленных перешептываний. Моя утренняя выходка произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Я шла по коридорам, и из-за каждого угла на меня устремлялись любопытные, шокированные, насмешливые взгляды. Я не обращала на них внимания. Я шла с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой. Моя цель — спальня. Мне нужно было смыть с себя грязь и пот и переодеться. Но мой путь лежал через кухню. И я знала, что следующая битва состоится именно там. Пункт первый, подпункт «а». Питание. Контроль над тем, что попадает в мое тело.

Кухня в поместье Вудсборн располагалась в полуподвальном помещении. Еще на подходе я почувствовала густые, тяжелые запахи: жареного бекона, пекущегося хлеба и чего-то сладкого, с корицей. Запах старой жизни Сесилии. Запах, который еще вчера утром показался бы ей раем, а сегодня вызывал у меня лишь легкую тошноту.

Я остановилась у приоткрытой двери и прислушалась.

— …я вам говорю, она рехнулась! — это был резкий, скрипучий голос, который я не знала. — Овсянка! На воде! Да коней и то лучше кормят! А потом… Полли говорит, она платье на себе порвала и в парк побежала! Как полоумная!

— Ш-ш-ш, миссис Гейбл, тише, вдруг услышит, — пропищала испуганная Полли.

— И пусть слышит! — пророкотал бас. — Что она мне сделает? Пожалуется лорду? Так он ее и слушать не станет! Он вчера даже ужинать с ней не сел. Сказал Дженнингсу, чтоб ее близко не было.

Я стиснула зубы. Так вот оно что. Мой «муж» не просто меня игнорирует. Он отдает прямые приказы держать меня подальше. И, разумеется, это известно всем слугам. Прекрасно. Просто прекрасно.

Я сделала глубокий вдох и толкнула дверь.

Кухня была огромной. Потолки с закопченными балками, гигантский очаг, в котором мог бы зажариться целый бык, медные кастрюли и сковороды всех размеров, развешанные на стенах. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, заваленный мукой, овощами и кусками мяса. Здесь было жарко, шумно и пахло едой.