— А вы посчитайте. Примерно. Десять мешков? Пятнадцать?

— Да ну что вы! Мешков пять, не больше. А то и четыре.

Я запоминала. Потом я шла к Дженнингсу.

— Дженнингс, как часто вы меняете свечи в холле?

— Каждый вечер, миледи. Как положено.

— А сколько коробок уходит в месяц?

— Точно не скажу, миледи. Этим ведает Флетчер. Но думаю, коробок тридцать, не меньше.

Я шла в конюшню к Тому.

— Том, а сколько овса съедает в день жеребец лорда?

— О, Ворон — парень прожорливый, миледи! Ему лучшего овса подавай, и не меньше трех мер в день!

Я говорила с прачками о расходе мыла. С лакеями — о масле для ламп. Со стариком Артуром — о стоимости саженцев. Я собирала информацию по крупицам. Каждая цифра, каждый факт ложился в мою копилку.

Затем я снова съездила в город. Но на этот раз не за семенами. Я отправилась на рынок. Я ходила между рядами, приценивалась, разговаривала с торговцами.

— Почем у вас мука, добрая женщина? Высший сорт? Десять пенсов за мешок? А если я буду брать по двадцать мешков в месяц? Сделаете скидку? Восемь пенсов? Замечательно.

— А у вас, сударь, свечи? Хорошие, восковые? Пять пенсов за коробку? А если оптом?

Я собрала рыночные цены на все основные продукты: муку, сахар, масло, мясо, овощи, овес, сено, мыло, свечи. И, к своему неудивлению, обнаружила, что цены, по которым закупается поместье у своих постоянных поставщиков, были завышены. Где-то на десять процентов, а где-то — и на все тридцать. Поставщики, пользуясь ленью и невнимательностью управляющего, годами наживались на поместье Вудсборн.

Вернувшись домой, я заперлась в библиотеке. Я взяла чистую бухгалтерскую книгу из запасов Флетчера, перо, чернила. И начала работать.

Слева я писала текущие расходы поместья, основанные на моих наблюдениях и разговорах со слугами. Справа — то, как должно быть.

«Мука. Текущий расход: 8 мешков в неделю (по завышенной оценке). Закупается по 12 пенсов за мешок. Итого: 96 пенсов в неделю. Оптимальный расход: 5 мешков в неделю. Закупается по рыночной цене с оптовой скидкой: 8 пенсов за мешок. Итого: 40 пенсов в неделю. Экономия: 56 пенсов в неделю, или 224 пенса в месяц».

«Свечи. Текущий расход: 30 коробок в месяц. Закупается по 6 пенсов. Итого: 180 пенсов. Оптимальный расход (при условии использования более качественного воска, который горит дольше): 20 коробок. Закупается по 7 пенсов. Итого: 140 пенсов. Экономия: 40 пенсов в месяц».

Я работала всю ночь. Я анализировала все: от стоимости овса для лошадей до расхода дров на отопление. Я не просто сокращала расходы. Я предлагала пути оптимизации. Заменить дорогих, но недобросовестных поставщиков на более дешевых и честных с городского рынка. Ввести строгий учет продуктов на кухне. Использовать более экономичные материалы.

Под утро передо мной лежал готовый документ. Десять листов, исписанных моим четким, убористым почерком. С таблицами, расчетами, выводами.

В конце я подвела итог.

«Общая ежемесячная экономия при внедрении предложенных мер составит, по предварительным оценкам, не менее тридцати трех процентов от текущих расходов на содержание поместья, без потери в качестве жизни и с повышением эффективности работы персонала».

Сократить расходы на треть. На треть! Это была не просто экономия. Это была целая финансовая революция.

Тем же вечером, когда я знала, что Алистер у себя, я подошла к двери его кабинета. Я не стала стучать. Я просто тихонько приоткрыла дверь. Он сидел за столом, погруженный в свои бумаги, и даже не заметил меня.

Я вошла, положила свою бухгалтерскую книгу на самый край его огромного стола, прямо рядом с его рукой.

Он вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Его глаза встретились с моими.

— Что это? — спросил он.

— Это то, в чем, по-вашему, не разбираются женщины, — ответила я тихо. — Можете не читать. Можете выбросить в камин. Решать вам.

И, не говоря больше ни слова, я развернулась и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Я не знала, посмотрит ли он. Но я сделала свой ход. Я положила на стол не эмоции, не просьбы, не обвинения. Я положила на стол холодные, неопровержимые факты.

И теперь я ждала. Ждала его реакции. Потому что я знала: после этой ночи он больше никогда не сможет сказать, что финансы — это не женское дело.

Следующий день прошел в оглушительной тишине. Алистер не вышел к завтраку. Дженнингс сообщил, что лорд всю ночь работал и приказал его не беспокоить. Я знала, над чем он «работал». Он изучал мой отчет. Перепроверял каждую цифру. Сравнивал с отчетами Флетчера. Я почти физически ощущала, как за массивной дверью его кабинета скрипят шестеренки его мозга, пытаясь осознать то, что он увидел. Ха! Толи ещё будет!

Я провела утро как обычно — пробежка, завтрак и работа в розарии. Но я не могла сосредоточиться. Я то и дело бросала взгляды на окна его кабинета. Тяжелые шторы были плотно задернуты. Он засел в своей крепости. Что он там так долго делает? Рвет и мечет от того, что женщина посмела указать на его ошибки? Или… признает мою правоту?

Я чувствовала себя так, словно подложила под дом бомбу с часовым механизмом и теперь ждала взрыва.

После обеда напряжение стало почти невыносимым. Слуги передвигались на цыпочках, боясь издать лишний звук. Даже солнце, казалось, светило как-то неуверенно, прячась за облаками.

А потом он вышел.

Я как раз подвязывала плетистую розу к новой шпалере, которую мне смастерил Артур. Я услышала скрип гравия на дорожке и замерла. Я не обернулась. Я просто ждала.

Он подошел и остановился в нескольких шагах от меня. Я чувствовала его присутствие спиной. Он молчал. Долго.

— Розы цветут, — сказал он наконец.

Его голос был странным. Тихим, ровным, без привычного льда.

— Да, — ответила я, не поворачиваясь. Я продолжала аккуратно обвязывать гибкий стебель бечевкой. — Я же говорила, что они проснутся.

Он сделал еще шаг. Теперь он стоял почти рядом со мной. Я мельком взглянула на него. Он был без сюртука, в одной белоснежной рубашке с закатанными рукавами. И он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени. Он действительно не спал всю ночь.

— Я прочитал, — сказал он.

Я завязала последний узелок и только тогда медленно выпрямилась и повернулась к нему. В руках он держал мою бухгалтерскую книгу.

— И что вы думаете? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично.