— Я хочу поговорить о ней, — сказала я тихо. — О Сесилии. О той, кем я была раньше.

Он вздрогнул, словно я произнесла запретное имя.

— Зачем? — спросил он глухо. — Мы же договорились… прошлое в прошлом.

— Оно не в прошлом, пока мы его не отпустим, — возразила я. — А чтобы отпустить, нужно понять. И я хочу, чтобы ты понял. До конца.

Я сделала глоток горячего шоколада, собираясь с мыслями.

— Ты извинился. И я ценю это. Но я не уверена, что ты до конца осознаешь, через что мне пришлось пройти. Что ты на самом деле со мной сделал.

— Я думаю, я представляю, — его голос был напряженным.

— Нет, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты не представляешь. Ты видишь только внешнюю сторону. Холод, пренебрежение. Но ты не знаешь, что творилось у меня внутри. А я… я знаю.

Я отставила чашку.

— Ты помнишь, когда мы только познакомились? Помнишь, ту тихую, испуганную девушку?

— Помню, — кивнул он, глядя в огонь.

— Я не была такой от природы. Дома, в своем маленьком, бедном поместье, она… то есть я, была… живой. Я любила читать, гулять в лесу, смеяться. Я была наивной, романтичной, верила в сказки. И ты… ты был моим сказочным принцем.

Он вздрогнул и поднял на меня взгляд. В его глазах была боль.

— Я приехала сюда, в этот огромный, холодный дом, полная надежд. Думала, что смогу растопить твое сердце. Что ты сможешь сделать меня счастливой. Я так хотела тебе понравиться. В нашу первую ночь… — я запнулась, вспоминая запись в дневнике, — … я надела свою лучшую сорочку. Я ждала тебя, как чуда.

— Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста.

— Надо, Алистер, — сказала я твердо. — Ты должен это услышать. Ты вошел, пахнущий вином и чужими духами. Это было омерзительно. Ты даже не посмотрел на меня. Ты сказал: «Давайте исполним наш долг и покончим с этим фарсом». Фарсом. Ты назвал мою мечту о семье фарсом. В ту ночь ты сломал во мне что-то очень важное. Ты убил мою надежду.

Он закрыл лицо руками. Я видела, как дрожат его плечи.

— Я плакала до самого утра, — продолжала я безжалостно. — А на следующий день попыталась улыбаться. Попыталась найти свое место в этом доме. Но меня никто не принял. Слуги смеялись за спиной, называли деревенщиной. Кухарка отказывалась готовить для меня то, что я любила. Твои гости смотрели на меня свысока. А ты… ты просто не замечал.

Я встала и подошла к камину, глядя на тлеющие угли.

— Ты знаешь, почему я так растолстела?

Он молчал, не убирая рук от лица.

— Я заедала свое одиночество. Свою боль. Каждое пирожное, каждая сладкая булочка были для меня маленьким, минутным утешением. Единственной радостью в серой, пустой жизни. Я ела и ненавидела себя за это. И чем больше я себя ненавидела, тем больше ела. А вы все… вы смотрели на меня с презрением. Никто не спросил, почему. Никто не попытался помочь. Вам было проще считать меня слабой, безвольной обжорой.

Я повернулась к нему. Он наконец опустил руки. Его лицо было бледным, искаженным виной.

— Я не знал… — прошептал он. — Клянусь, я не думал…

— Ты вообще не думал обо мне! — сказала я, и в моем голосе впервые за долгое время прозвучали нотки гнева. — Ты был слишком занят своей гордостью, своими любовницами! Ты помнишь тот день, когда я увидела тебя в городе с баронессой? Когда ты купил ей изумрудное колье?

Он вздрогнул, как от удара.

— Ты посмотрел прямо на меня. Сквозь стекло кареты. И в твоем взгляде было не раскаяние. А раздражение. Словно я была досадной помехой. В тот день ты убил меня окончательно. Ты растоптал остатки моего самоуважения. Ты показал мне, что я — пустое место.

Я замолчала, переводя дыхание. Теперь, я высказала все. Всю боль, всю обиду, которую Сесилия годами носила в себе.

— После этого я почти перестала выходить из своей комнаты, — закончила я уже тише. — Я просто… угасала. И в этом виноват не только ты. Виноваты все мы. И отец, который продал меня. И слуги, которые травили. И я… — я посмотрела на свои руки, — …я, которая заняла ее место.

Он встал и подошел ко мне. Он был так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела.

Алистер не коснулся меня. Он просто стоял и смотрел на меня, и в его глазах была целая вселенная боли и раскаяния.

— Прости меня, — сказал он. Его голос сорвался. — Боже, прости меня. Я был чудовищем. Я не заслуживаю прощения. Знаю.

Он опустился на одно колено передо мной, взял мои руки и уткнулся в них лицом.

— Алистер, встань! — я была в шоке.

— Нет, — он покачал головой, глядя на меня снизу вверх. — Я хочу, чтобы ты услышала. Я клянусь. Клянусь тебе памятью моей матери. Клянусь всем, что у меня есть. Я больше никогда, слышишь, никогда не причиню тебе боли. Я посвящу остаток своей жизни тому, чтобы сделать тебя счастливой. Я буду защищать тебя. Я буду ценить тебя. Я буду любить тебя так, как никто и никогда. Даже если ты никогда не сможешь меня простить.

Он смотрел на меня, и я видела, что это не просто слова. Это была клятва. Торжественная, нерушимая клятва, данная на руинах его прошлого.

В этот момент я поняла, что больше не могу его ненавидеть. Не могу винить. Боль Сесилии стала его болью. Ее страдания — его страданием. Он принял на себя всю тяжесть своей вины.

Я опустилась на колени перед ним, так что наши глаза оказались на одном уровне.

Я протянула руку и вытерла слезу, скатившуюся по его щеке.

— Встань, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он медленно поднялся. Не выпуская меня из объятий…

Мы стояли так близко друг к другу, в тишине старой библиотеки, что мне казалось, я слышу биение его сильного сердца.

Призрак Сесилии, который стоял между нами, наконец-то обрел покой.

Мы отпустили ее. Вместе. Навсегда.

Алистер опустил голову, ловя мой взгляд.

— Но я солгал тебе, Сесилия.

— Солгал? — я напряглась.

— Да. Я сказал, что буду ждать. Что я согласен на твои условия. Но я не могу.

Мое сердце упало вниз. Что он имеет ввиду?

— Я не могу больше быть просто твоим другом, — прошептал он. Его голос был хриплым от волнения. — Я не могу сидеть с тобой за одним столом и делать вид, что просто обсуждаю дела, когда все, о чем я могу думать, — это о том, как блестят твои глаза в свете свечей. Я не могу скакать с тобой рядом и делать вид, что наслаждаюсь погодой, когда все, чего я хочу, — это коснуться твоей руки. Не только руки…