В руках он держал его. Дневник.

Он нашел его. Он читал его. Он все знает… В том числе и о моих планах по захвату этого особняка… Из первых так сказать, уст.

На мгновение меня охватила паника. Что он сделает? Что подумает? Он поймет, что я — не она. Что я самозванка, обманщица, занявшая чужое тело. Он возненавидит меня. Наш хрупкий, едва построенный мир рухнет!

Я хотела убежать. Спрятаться. Но я заставила себя остаться.

Я тихо вошла в комнату. Он, видимо, услышал мои шаги, но не обернулся.

— Алистер? — прошептала я.

Он медленно, очень медленно повернул голову. Его лицо… я никогда не видела его таким. Оно было бледным, осунувшимя.

— Я… я не знала, что ты вернулся, — пролепетала я, не зная, что сказать.

— Я искал старые запонки с гербом, — сказал он глухим, безжизненным голосом, кивнув на комод. — Думал, они могут быть здесь. И нашел… вот это.

Он поднял дневник.

— Я прочитал его, Сесилия. От начала и до конца.

Он смотрел на меня, ожидая ответа.

— Я… я могу все объяснить, — начала я, но он остановил меня.

— Не нужно, — он покачал головой. — Здесь все объяснено. Каждая слеза. Каждое унижение. Каждый съеденный от отчаяния кусок торта.

Он встал и подошел ко мне. Он был так близко, что я видела свое испуганное отражение в его заплаканных глазах.

— Я думал, что я понял, — сказал он, и его голос сорвался. — В ту ночь, в библиотеке. Я думал, что я все понял. Какой же я был идиот. Я не понял и сотой доли. Я слушал твои слова, но я не чувствовал. А теперь… теперь я чувствую.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были ледяными.

— Я читал и видел ее. Ту девочку, которую я уничтожил. Я слышал, как она плачет по ночам. Я чувствовал ее одиночество. Ее страх. Ее отчаяние. Я прошел через весь ее ад. И я не понимаю…

Он замолчал, его взгляд блуждал по моему лицу, словно пытаясь найти ответ на мучивший его вопрос.

— Я не понимаю, как ты смогла выжить, — прошептал он. — Как после всего этого ты смогла снова встать? Где ты нашла силы? Как ты смогла… стать той, кем ты стала?

Он не спрашивал, кто я. Он спрашивал, как.

И я поняла. Он не догадался. Он не подумал о переселении душ, о других мирах. Его разум, разум прагматика, нашел другое, более логичное и в то же время более невероятное объяснение. Он решил, что это все — я. Что та забитая, несчастная девушка нашла в себе какие-то невероятные, скрытые силы и смогла возродиться из пепла. Что это было не чудо извне. А чудо, которое произошло внутри нее.

Моя тайна была в безопасности. Но облегчения я не почувствовала. Я почувствовала лишь тяжесть его скорби.

— Ты спросил, откуда я такая, — сказала я тихо, накрывая его руку своей. — Я ответила тебе тогда. Та слабая Сесилия умерла. Порой, пройдя через трудности мы сильно меняемся.

— Да, — кивнул он. — Я понимаю. Ты не хочешь об этом говорить.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его душе идет борьба. Борьба между чувством вины и желанием перевернуть страницы прошлого.

— Я не знаю, какое чудо тебя изменило, — сказал он наконец, и его голос окреп. — Я не знаю, какая сила дала тебе волю, чтобы восстать из пепла. Был ли это гнев. Или отчаяние. Или просто воля Божья.

Он сделал глубокий вдох, и его вторая рука легла мне на плечо. Он притянул меня к себе.

— Но я знаю одно. Я благодарен этому чуду каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Он обнял меня. Крепко, отчаянно, словно боясь, что я исчезну.

— Потому что я люблю ту, кем ты стала, — прошептал он мне в волосы. — Я люблю тебя. И мне неважно, кто ты. Мне неважно, как ты изменилась. Важно только то, что ты здесь. Со мной.

Я обняла его в ответ, уткнувшись лицом в его плечо. Я чувствовала, как бьется его сердце. И я знала, что моя тайна в полной безопасности. Не потому, что он ее не разгадал. А потому, что ему было все равно. Он любил не призрак прошлого, не образ из своей головы. Он любил меня. Такую, какая я есть. Сильную. Упрямую. Чужую. Но его.

Мы стояли так долго, посреди этой заброшенной, одичалой комнаты, которая была символом нашего несчастного прошлого. И я знала, что это — последний раз, когда мы сюда вошли.

— Пойдем отсюда, — прошептала я.

— Пойдем, — ответил он.

Он взял дневник со стола.

— Что ты хочешь с ним сделать? — спросил он.

— Сожги его, — ответила я без колебаний.

Мы спустились вниз, в библиотеку. Он, не говоря ни слова, бросил маленькую кожаную книжицу в огонь. Страницы на мгновение вспыхнули, и призрак леди Сесилии окончательно превратился в пепел.

С того дня, как мы сожгли дневник Сесилии, прошел почти год. Год, наполненный работой, смехом и тихим, растущим счастьем.

Поместье Вудсборн расцвело. Не только розарий, который теперь славился на все графство, но и поля, которые давали невиданный урожай, и скотный двор, где паслись тучные, здоровые животные. Дом перестал быть склепом. Он наполнился светом, запахом свежей выпечки и цветов.

Идея устроить праздник пришла мне в голову, когда я смотрела на золотые поля пшеницы, готовые к жатве.

— Алистер, — сказала я однажды вечером, когда мы сидели на террасе, — мы должны отпраздновать.

— Отпраздновать что? — он оторвался от книги и с улыбкой посмотрел на меня.

— Все. Этот урожай. Этот год. То, что у нас все получилось. Я хочу устроить большой праздник урожая. Для всех. Для наших работников, для арендаторов, для их семей.

Он удивленно вскинул бровь.

— Праздник? Здесь? В Вудсборне не было праздников уже… лет двадцать.

— Значит, пора возродить эту традицию, — ответила я. — Эти люди так много работали. Они заслужили это. Мы должны поблагодарить их.

— Ты как всегда права, — он вздохнул, но я видела, что моя идея ему понравилась. — Хорошо, госпожа управляющая. Устраивайте свой праздник. Бюджет неограничен.

И я устроила. Следующие две недели поместье гудело, как улей перед сбором меда. Подготовка к празднику захватила всех. Миссис Гейбл с энтузиазмом составляла меню, планируя зажарить целого быка и испечь сотню пирогов. Артур со своими помощниками строил на главной лужайке перед домом помост для музыкантов и длинные столы. Полли и другие горничные шили гирлянды из тканевых цветов и лент.