Скрежет сминаемого металла. Этот звук, кажется, навсегда впечатался в мой мозг. Я помню его так же отчетливо, как и яркий свет фар чëрного внедорожника, вылетевшего на мою полосу. Будь он неладен! Потом была боль и наступила темнота. Наверное, я потеряла сознание…

Первым ко мне вернулось осязание. Ткань, касающаяся кожи, была тяжелой и прохладной, как шелк, но пахла не свежестью кондиционера, а чем-то пудровым, сладковато-приторным, вроде увядших цветов. Голова гудела от тупой, ноющей боли, будто после самой грандиозной попойки в моей жизни, хотя я не пила уже лет пять, ведя здоровый образ жизни.

Я попыталась открыть глаза. С огромным усилием мне удалось разлепить их на крошечную щелочку.

Боже мой, где я? Это больница? Но почему тогда здесь так… старомодно? И к тому же, роскошно. Высоченный потолок с потрескавшейся лепниной, массивный шкаф из темного дерева с тусклой резьбой, туалетный столик с посеребренным зеркалом, которое, кажется, не протирали месяцами. Воздух был спертым, тяжелым.

Я попыталась сесть. И вот тут начался настоящий кошмар.

Мое тело… оно не слушалось. Руки, которые я с трудом подняла перед лицом, я не узнавала. Они были пухлыми, белыми, с короткими, обломанными ногтями. Кожа была мягкой, но какой-то рыхлой, дряблой. Я с ужасом опустила взгляд ниже. Пододеяльник из плотного дамаста топорщился на большом животе и массивных бедрах. Это было не мое тело! Мое тело, которое я лепила годами, изнуряя себя диетами и тренировками, исчезло.

Паника ледяной волной прокатилась по венам. Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, отчаянно. Дыхание перехватило. Я рванулась с кровати, но неповоротливое, чужое тело подвело меня. Ноги запутались в одеяле, и я с глухим стуком повалилась на мягкий, но пыльный ковер.

— Черт, черт, черт! — прохрипела я, но даже голос был не моим. Он был выше, слабее, с какой-то одышкой.

Кое-как поднявшись на четвереньки, а затем, опираясь на край кровати, я пошатываясь, двинулась к туалетному столику. Сердце стучало так громко, что закладывало уши. Я боялась. Мне никогда в жизни не было так страшно.

Я вцепилась пухлыми пальцами в край столика и заставила себя поднять глаза.

Из тусклого, заляпанного зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая женщина. Ей было лет двадцать пять, не больше, но выглядела она старше. У неё было широкое, одутловатое лицо с двойным подбородком, который плавно перетекал в шею, и тусклые, мышиного цвета волосы, спутанные и безжизненные. Но хуже всего были глаза. Большие, водянисто-голубые, с красными прожилками, они смотрели на мир с выражением забитого, несчастного существа. В них не было ни искры, ни огня, ни даже намека на волю. Пустота.

— Нет… — выдох сорвался с чужих, полных губ. — Кто ты? Кто?!

Я отшатнулась от зеркала, споткнулась о ножку стула и снова рухнула на пол. Тело было тяжелым, непослушным. Я ударилась больно, но физическая боль была ничем по сравнению с леденящим ужасом, который сковал мою душу.

Это не я. Я — Инна. Мне тридцать два. У меня была своя успешная фирма по ландшафтному дизайну. А ещё черные, как смоль, волосы, стрижка-боб, зеленые глаза и тело, которому могли бы позавидовать двадцатилетние. Я бегала марафоны. Я занималась йогой. Я не ела сахар и глютен. А это… это чудовище в зеркале…

Я зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение. Может, это кома? Галлюцинация, порожденная умирающим мозгом? Я должна проснуться. Сейчас я открою глаза и увижу белый потолок больничной палаты, услышу писк приборов.

Я медленно открыла глаза.

Ничего не изменилось. Все та же холодная, роскошная спальня. Все то же тяжелое, чужое тело.

В дверь резко, без всякой деликатности, постучали, и тут же, не дожидаясь ответа, она со скрипом отворилась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти в строгом темном платье и белоснежном накрахмаленном переднике. Ее седеющие волосы были туго стянуты в пучок, а лицо с тонкими, поджатыми губами не выражало ничего, кроме застарелого раздражения.

Она окинула меня, валяющуюся на полу, презрительным взглядом.

— Подъем, миледи. Уже почти полдень. Неужели собираетесь весь день провести на полу?

Миледи? Что за бред?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь сиплый звук. Голова кружилась.

— Кто… кто вы? — прошептала я, и голос этот, высокий и слабый, снова резанул по ушам.

Женщина закатила глаза так театрально, что в любой другой ситуации я бы рассмеялась.

— Что с вами сегодня, миледи? Опять всю ночь читали свои глупые романы при свечах? Я Мирта, ваша горничная. Служу вам уже третий год. Или вы и это изволили забыть?

Мирта. Горничная. Миледи. Слова складывались в безумную, невозможную картину. Я в каком-то другом мире? Или в прошлом? Или мне так сильно прилетело по голове, что я сошла с ума?!

— Где я? — мой голос окреп, в нем зазвенели нотки паники.

Мирта тяжело вздохнула, словно я была самым утомительным созданием на свете.

— В собственном доме, миледи. В поместье Вудсборн. Где же еще? Прошу вас, встаньте. Негоже хозяйке валяться на ковре, как мешку с картошкой.

Она даже не попыталась мне помочь. Просто стояла и смотрела, скрестив руки на груди. Унизительно. Я, Инна, которая никогда ни от кого не зависела, теперь не могла даже подняться с пола без посторонней помощи! Стиснув зубы, я опёрлась о ножку туалетного столика и, кряхтя от натуги, медленно, с огромным усилием, поднялась на ноги. Мышцы, которых, казалось, не было вовсе, ныли. Дыхание сбилось от такого простого действия.

— Я… я не помню, — пробормотала я, вцепившись в столик, чтобы не упасть снова. — Я ничего не помню.

Это была полуправда. Я прекрасно помнила свою жизнь. Но я понятия не имела, кто эта женщина в зеркале и что это за место.

Мирта хмыкнула.

— Неудивительно, с вашим-то образом жизни. Небось, ночью с кровати слетели. Может, удар головой пойдет вам на пользу.

Она говорила со мной с таким откровенным пренебрежением, будто я была не ее госпожой, а нашкодившей собачонкой. И это задело меня до глубины души, пробившись даже сквозь толстый слой шока и ужаса.

Я посмотрела на нее, потом на свое отражение, и задала самый страшный вопрос:

— Как… как меня зовут?

На этот раз на лице Мирты отразилось нечто похожее на брезгливое удивление. Она оглядела меня с ног до головы, словно оценивая масштаб катастрофы.

— Леди Сесилия, — процедила она. — Леди Сесилия Вудсборн. Неужели вы и собственное имя забыли от переедания?

Леди Сесилия. Все вставало на свои места. Эта несчастная, заплывшая жиром женщина, которую презирают даже слуги — это теперь я. Душа Инны, запертая в теле Сесилии.