– Пусто, – подтвердила. – Никакой магической активности. Обычные деревья.

Я перепроверил карту. Координаты совпадали. Печать должна быть здесь. Я трижды сверял записи ещё дома. Но печати не было, чёрт возьми!

Опустился на колено, прижал ладони к земле. Послал дар глубже – не по поверхности, а в самую толщу почвы, туда, где переплетаются корни и жилы грунтовых вод.

Чужая земля отзывалась нехотя, словно разговаривал с глухим стариком – приходилось кричать, чтобы тебя услышали. Но на самой границе восприятия я поймал отголосок.

Слабый. Дрожащий. Как пульс человека, балансирующего на краю обморока.

Но в этот пульс двигался.

Я открыл глаза и посмотрел на Лизу.

– Печать не здесь. Она переместилась.

– Печати не перемещаются, Всеволод, – она нахмурилась. – Они привязаны к якорю.

– Именно. Якорь – это дерево. И дерево сейчас где‑то ходит.

Её брови поползли вверх.

– Ходит? Не в твоих землях?

– Ты верно услышала.

Я объяснил на ходу, пока мы шли на сигнал. По мере приближения пульсация становилась сильнее – и неправильнее. Энергия печати была искажена, словно чистый аккорд, в который кто‑то вплёл фальшивую ноту. И я уже знал, кто этот "кто‑то".

Шатунов. Барон понял, что печать погибла, и решил починить её самостоятельно. Без чужой помощи. Влил в дуб свою боевую магию – единственную, которой владел. Магию крови, предназначенную для разрушения, а не для созидания. Тонкая структура древней печати встретилась с грубой, агрессивной силой, и…

Мы нашли результат на поляне, в полуверсте от рощи.

Он был отвратителен.

Вековой дуб, некогда величественный, теперь представлял из себя сущий кошмар. Корни не были в земле. Они переступали по ней, как паучьи лапы, оставляя в почве глубокие рваные борозды. Ствол перекрутился, кора пошла багровыми трещинами, из которых сочилась густая тёмно‑красная жидкость. Крона шевелилась без ветра, ветви хлестали воздух, как щупальца слепого хищника.

А в сердцевине ствола, за слоями искорёженной коры виднелось тусклое, болезненное свечение. Печать.

– Боже мой… – прошептала Лиза, попятившись. – Это… оно живое?

– К сожалению, – ответил я, не отрывая взгляда от дуба. – Шатунов хотел починить печать, чтобы аномалия не расползалась по его земле. А дуб от такого обращения сошёл с ума и обратился в монстра.

Дуб дёрнулся. Корни скрежетнули по камням. Он нас почуял. Ветви развернулись в нашу сторону, и волна горячей чужеродной энергии ударила мне в грудь. Тварь не думала. Только боль и ярость – вот всё, что осталось от дерева, которое когда‑то хранило покой целого уезда.

– Лиза, назад! – я выставил перед ней ладонь. – Стой. Не шевелись.

Я сосредоточился. Сжал воздух и магию перед собой – как учила Ярина. Плотно, до скрежета, до зелёных искр. Щит вспыхнул вокруг Лизы – мерцающий кокон, тонкий, но прочный.

– Что бы ни случилось – не выходи, – велел я.

– Всеволод! – она попыталась спорить, скорее уже по привычке.

– Не выходи.

Я повернулся к дубу и снял пиджак. Расправил плечи. Выдохнул.

Сначала попробовал по‑хорошему. Потянулся к дубу нитями дара: образы покоя, тишины, глубокого сна. Так я разговаривал со своим лесом.

Успокойся. Я же не враг. Позволь мне помочь.

Дуб не услышал. Там, где у живого дерева было магическое сознание, зияла выжженная пустота. Магия крови уничтожила всё, что делало его деревом, оставив только одно – инстинкт хищника.

Корень ударил первым.

Вырвался из земли в двух шагах от меня и обрушился сверху. Я отпрыгнул. Земля треснула в том месте, где я стоял.

Второй корень метнулся змеёй к ногам. Я перекатился, пропустил его под собой, вскочил. Ветви ударили сверху – тяжёлые, мокрые от багровой дряни.

Одна задела плечо. Обожгла, словно раскалённым прутом. Магия крови даже от прикосновения ранит.

Я контратаковал. Послал силу в землю под дубом, пытаясь зафиксировать корни. Чужая почва отзывалась нехотя. Но кое‑что удалось: корни замедлились, потяжелели. Дуб покачнулся. Захрустел. Рванулся – и вырвался, оставив в земле куски коры.

На своей территории я бы пригвоздил его намертво, но здесь земля меня не слушалась. Каждый приказ доходил до неё, как крик сквозь толстую стену – глухо и с опозданием. А резерв уже просел на четверть. Ещё пара таких попыток – и я останусь пустым.

Я отступил, уклоняясь от очередного корня. Дуб двигался быстро для своих размеров, но хаотично – бил во все стороны, не прицеливаясь. Хищник, который полагается не на точность, а на силу удара. Он бьёт туда, где чувствует жизнь. Любую жизнь.

Я решил остановиться. Перестал посылать энергию в землю и вообще что‑либо излучать. Подавил собственную ауру, загнал дар глубоко внутрь себя самого.

Дуб замедлился. Корни заскребли по земле неуверенно, потеряли след. Ветви дёрнулись вправо, влево – и замерли. Он меня потерял.

Так, хорошо. Теперь есть фора в несколько секунд, чтобы подумать.

Прямая сила тут не поможет. Дуб слишком большой, напитан чужой магией, а мой резерв стремительно тает. Нужно действовать иначе.

Вибрация Жизни. То, чем я собирал "живые слёзы". Я умел ускорять жизнь внутри деревьев. Но если можно ускорить – можно и замедлить. Вытянуть из дуба чужеродную энергию, что вложил в него Шатунов.

Проблема в том, что тянуть придётся через себя. Магия крови – не друидическая энергия. Она токсична для моих каналов. Это как пить солёную воду, чтобы утолить жажду: вроде пьёшь, а на деле – убиваешь себя.

Но других вариантов у меня не было. С монстром, внутри которого находится печать, надо разобраться здесь и сейчас. Эта печать входит в общую цепочку, и если ничего не сделать – я потеряю и свой лес. Причём ещё раньше, чем его захватит Тенелист.

Я медленно, по‑прежнему подавляя ауру, обошёл дуб по широкой дуге. Нашёл место, где корни уходили в землю глубже всего – старая опорная система ещё здорового дерева. Через неё связь с почвой была самой прочной. Через неё и потяну.

Опустился на колено. Прижал ладони к земле рядом с корнем. Закрыл глаза. Нащупал вибрацию – тот самый беззвучный мотив, которым я пел для лиственниц. Только теперь всё было наоборот.

Дуб меня почуял. Стоило мне коснуться его системы корней, как он взревел вибрацией, от которой задрожала земля. Корни рванулись ко мне.

Я не двинулся с места. Если сейчас разорву контакт, то второго шанса не будет.

Ближайший корень ударил в землю в полуметре от моего колена. Комья грязи полетели в лицо. Я не шелохнулся. Тянул магию Шатунова из дуба.

Я чувствовал, как она входит в мои каналы и они от неё сжимаются. Неприятно, но терпимо. Главное – не торопиться. Не рвать, а тянуть. Равномерно, как сматываешь нитку с клубка.

Дуб замедлялся. Его удары становились тише, корни – вялыми. Багровые трещины на коре тускнели, из алых превращаясь в бурые. Я забирал из него то, что влил Шатунов, и дерево, лишаясь чужеродного топлива, теряло силу двигаться.

На середине процесса я понял, что переоценил свою выносливость. Чужая магия накапливалась внутри, и я не успевал её рассеивать.

Каналы ныли, в висках стучало, а перед глазами начинали плыть пятна.

Я сбросил часть чужой энергии в землю под собой. Чужая почва неохотно приняла. Заскрипели корни мелких деревьев вокруг поляны. Трава под моими ладонями пожелтела и высохла – магия крови убивала всё, к чему прикасалась. Но мне стало легче. Можно продолжать.

Последняя порция далась тяжелее всего. Просто магия крови в сердцевине дуба, рядом с самой печатью, оказалась плотнее. Шатунов, видимо, вложил туда максимум, надеясь, что именно оно «починит» барьер. Я тянул эту дрянь по капле, как вытаскивают занозу из‑под ногтя, стараясь не повредить то, что под ней. Саму печать.

Когда последний сгусток чужой магии вышел из ствола и рассеялся в воздухе, дуб замер.

Тишина наступила так резко, что у меня зазвенело в ушах. Корни обмякли и бессильно легли на землю. Ветви безвольно повисли. Ствол затрещал, медленно накренился и начал падать.