Ярины в доме ещё не было. Ушла в аномальную зону ещё затемно – "щупать местечко", как она выразилась. Я мысленно поблагодарил судьбу: с её характером она бы увязалась, и вместо тихой операции мы бы получили цирк с летающими чемоданами на чужой территории.

– Архип, – позвал я, спускаясь по лестнице.

Он уже стоял внизу. Хмурый, напряжённый. Видимо, чувствовал неладное – у бывших мошенников нюх на неприятности не хуже, чем у охотничьих собак.

– Если мы не вернёмся к вечеру – свяжись с Нефёдовым. Он будет знать, где нас искать, – обозначил я.

Архип сглотнул. Хотел что‑то сказать, передумал. Потом всё‑таки неуверенно ответил:

– Может, я тоже…

– Нет. Ты мне нужен здесь. Присмотри за Яриной и её зоопарком. Если она попытается одушевить что‑нибудь крупнее табуретки – зови Валерьяна.

Про витающего на моих землях призрака все знали, но мало кто мог его видеть.

– А если она и Валерьяна одушевит? – без тени улыбки спросил Архип.

– Тогда мы все в беде, – я усмехнулся и хлопнул его по плечу. – До вечера!

Степан сунул мне в руки узелок с едой. Я не стал спорить – сил на споры сегодня понадобится столько, что тратить их на Степана было бы преступной расточительностью.

Утро выдалось туманным. Мы стояли у межевого столба и ждали. Лиза молчала, поправляя ремень сумки. Я чувствовал границу своих владений: здесь, по эту сторону тракта, лес был моим. Деревья тянулись ко мне, шелестели тихо, приветственно. Липы дрожали листвой, старый вяз у обочины скрипнул – словно желал удачи.

Через версту лежала чужая территория. Там лес молчал.

Автомобиль Нефёдова появился без опозданий. В отличие от развалюхи Ладыгина, его машина была ухоженной, тёмно‑зелёной, с медными деталями, начищенными до блеска. Мотор урчал мягко, без надрыва. Шофёр в ливрее – широкоплечий, с военной выправкой – открыл дверцу.

Нефёдов сидел на заднем сиденье, закинув ногу на ногу. Дорожный костюм горчичного цвета, шейный платок повязан каким‑то немыслимым узлом, который наверняка имел собственное название на французском. В пальцах – неизменная табакерка из тёмной кости, которую он вертел с ловкостью фокусника.

При виде Лизы его брови взлетели вверх.

– Вот это встреча! – он привстал с таким энтузиазмом, что макушкой задел потолок. – Наслышан, наслышан. Та самая девица, из‑за которой половина уезда перегрызлась. Позвольте выразить восхищение – не каждая женщина способна поджечь отношения между баронами, даже не выходя из дома. Николай Семёнович Нефёдов, к вашим услугам.

– Лиза, – коротко представилась она, забираясь в автомобиль. – И я ничего не поджигала. Это сделал Шатунов.

– Детали, детали! – Нефёдов махнул рукой, подвинулся, оставив ей место. – Главное – результат. А результат у нас сегодня обещает быть… захватывающим. Ну что ж, господа авантюристы. Куда прикажете?

Я развернул карту на колене, стараясь не задеть ногой узелок Степана.

– Вот сюда. Лесная развилка у ручья, не доезжая до поместья Шатунова три версты. Высадите нас там.

– Там? – Нефёдов прищурился, наклонившись к карте. – Это же глушь, Дубровский. Овраги, бурелом.

– Именно. Нас там никто не будет искать.

Нефёдов покрутил табакерку, разглядывая меня так, будто я был особенно занятной разновидностью лесного гриба. Потом покосился на Лизу – та сидела с каменным лицом, сжимая на коленях свою сумку.

Барон внезапно посерьёзнел.

– После дуэли Шатунов стал другим. Слуги его разбегаются. Он почти не выходит из усадьбы. А ночами… – Нефёдов понизил голос, хотя слышать нас мог только шофёр. – Ночами из его леса идёт такой запах, будто там что‑то гниёт, так мне передали. Я не знаю, что именно там происходит. Но мне это очень не нравится.

Я кивнул. Его слова лишь подтверждали то, что я чувствовал. Аномалия сжирала эту территорию. Без работающей печати лес Шатунова превращался в мёртвую зону – медленно, неотвратимо, как гангрена, которая ползёт по живому телу.

– Спасибо за предупреждение, Николай Семёнович.

– Благодарность принимается в форме того загадочного "кое‑чего получше оленины", которое вы мне обещали, – Нефёдов мгновенно вернулся к своему привычному тону, словно переключил тумблер. – Прохор! Гони!

Шофёр кивнул и газанул. Машина выехала на лесную дорогу.

Ехали мы молча. Нефёдов, против обыкновения, не болтал, а смотрел в окно, постукивая табакеркой по колену. Лиза перебирала содержимое своей сумки, проверяя склянки.

Я смотрел на лес за окном и чувствовал, как он меняется с каждой верстой. Мой лес – живой, гудящий, полный силы – остался позади. Здесь деревья стояли тише, ниже, и в их кронах не было птиц.

Когда автомобиль съехал на колею у ручья и остановился, я первым вышел наружу.

И сразу понял, что дело плохо.

Мой лес за спиной, по ту сторону невидимой границы, ещё посылал мне слабый отголосок тепла – как рука друга, протянутая из‑за закрытой двери. А здесь – ничего. Деревья стояли, но для моего дара они были мертвы. Словно я пытался заговорить с камнем. Ни связи, ни подпитки. Только то, что я принёс с собой внутри. А принёс я немного. Каналы после тренировки с Яриной всё ещё ныли, как перетруженные мышцы.

Паршиво. Но отступать нельзя.

– Обратно заберёте нас через четыре часа, – сказал я Нефёдову. – На этом же месте.

– А если задержитесь?

– Уезжайте тогда. Вернёмся своим ходом.

Нефёдов вышел из машины, поправил горчичный костюм. Посмотрел на меня и протянул руку.

– Удачи, Дубровский, – сказал он просто, без театральности. – Если вас убьют, я буду первым, кто произнесёт речь на похоронах. Заранее предупреждаю – она будет длинной и очень смешной.

– Постараюсь не давать вам повода, – я пожал его ладонь.

Автомобиль развернулся и уехал к поместью Шатунова. Нефёдов направлялся к барону с визитом по своим делам – артефакт, который он хотел выкупить, служил прекрасным прикрытием.

Мы с Лизой остались одни.

Тишина. Ни ветра, ни птичьего щебета. Только ручей журчал у обочины – единственный живой звук в этом мёртвом лесу.

Я сделал первый шаг за границу стволов, росших у дороги.

Идти по лесу Шатунова было скверно. Кора в серых пятнах, как на шраме Ярины. Ветви кривые, изломанные, будто деревья корчились от боли. Подлесок – жухлый, цвета старой соломы. Трава не пружинила под ногами, а ломалась с сухим хрустом. Запах – не прелой листвы и свежей смолы, как у меня, а чего‑то кислого, болезненного. Как в палате с тяжелобольным.

– Здесь дурно, – негромко сказала Лиза. Она шла за мной, ступая осторожно, как по тонкому льду. – Земля стонет. Я не друид, но чувствую.

– Аномалия так воздействует, – объяснил я сквозь зубы. – Без работающей печати она с лёгкостью просачивается сюда. Шатунов об этом, скорее всего, знает, ведь он пытался починить печать самостоятельно. Хотя его магия для этого не предназначена. Не в его гордости просить кого‑то о помощи, даже если угроза может уничтожить весь его лес.

– А ты бы починил? – спросила Лиза. – Если бы он попросил?

Вопрос меня застал врасплох. Я обернулся. Лиза смотрела на меня спокойно, без подвоха. Просто хотела знать.

– Да, – ответил я. И понял, что не вру. – Починил бы. Не ради Шатунова, а ради леса. Ради людей, которые живут по соседству и понятия не имеют, что аномалия подбирается к их деревням. Печать – это не собственность барона. Это защитная стена. А стены защищают всех.

Лиза кивнула. Ничего не сказала. Но я заметил, как уголки её губ чуть дрогнули, и в глазах мелькнуло что‑то тёплое.

Мы шли около получаса. Печать, согласно моим записям, должна была находиться в дубовой роще к северо‑востоку от поместья.

Мы вышли к ней, и я увидел десяток старых дубов, корявых, но живых. Закрыл глаза, протянул дар в землю, ища знакомую пульсацию.

Ничего.

Пусто. Словно я искал колодец в пустыне.

– Лиза, посмотри через линзу, – попросил я.

Она достала артефакт. Приложила к глазу, медленно повела взглядом по роще.