Он коротко, лающе рассмеялся, не заботясь о том, что на нас уже начали оборачиваться старшие бароны.

– Скажите, Всеволод Сергеевич, это правда, что в ваших владениях деревья умеют ходить, а на ужин вы предпочитаете сырую оленину? – Нефёдов прищурился, и в глубине его зрачков на мгновение промелькнул холодный, расчетливый блеск, никак не вязавшийся с его образом местного шута. – Хотя не отвечайте. Оставим интригу для более... приватной обстановки.

Он достал из кармана крошечную табакерку из темной кости и принялся вертеть её в пальцах с ловкостью фокусника.

– Знаете, я ведь сел сюда не только ради того, чтобы поглазеть на живого друида, – продолжил он. – Мне ужасно нравится, как вы молчите. Все здесь кричат о традициях и долге, а вы просто... ждёте. Это редкое качество. Оно мне скоро очень пригодится.

Николай подмигнул мне и внезапно понизил голос до едва различимого шёпота:

– Шатунов сейчас начнёт лаять. Не перебивайте его сразу. Позвольте ему затянуть петлю на собственной шее. Это будет чертовски любопытное зрелище, а я, знаете ли, большой ценитель высокого искусства.

Меня это уже начало утомлять. Все мои мысли были исключительно о предстоящем совете, а этот чудной барон всё никак не мог успокоиться. Всё болтал и болтал.

– Благодарю за советы, Николай Семёнович, – я слегка повернул голову, поймал его своим взглядом, тяжелым и неподвижным. – Ваша вера в мои кулинарные предпочтения и артистизм Шатунова весьма занимательна. Однако здесь не клуб и не театр.

Оленей я сырых ем! Какие только слухи обо мне не ходят. Хотя это первый случай, когда мне не припоминают алкоголизм моего предшественника. Уже за это стоит поблагодарить судьбу.

Я положил ладонь на подлокотник, и старое дерево под моими пальцами едва слышно скрипнуло, словно приветствуя меня как друида. Даже мёртвая древесина, как показала практика, может слушаться меня. И этот скрип заставил Нефёдова напрячься. Он осекся, глядя на мои пальцы.

– Я здесь не для того, чтобы развлекать публику или ждать чьего‑то одобрения, – сообщил ему я. – Умерьте своё любопытство, пока оно не заставило вас сделать неверную ставку.

Я снова перевёл взгляд на судейский стол, давая понять, что аудиенция закончена.

– Сидите тихо и наслаждайтесь представлением, раз уж заняли место в первом ряду, – по моему лицу пробежала едва заметная улыбка.

И Нефёдов тут же замолчал. Но я чувствовал, что из‑за моего ответа любопытство в нём заиграло ещё ярче, чем прежде.

Тяжелый кулак графа Анатолия Васильевича Бойкова ударил по столу. Резкий звук оборвал гул голосов, заставив всех вздрогнуть.

– Господа! – голос Бойкова был сухим и жёстким. – Соблюдайте порядок. Мы здесь, чтобы расследовать убийство и нарушение имперских законов. На кону честь дворянского сословия. Это будет первой темой нашего заседания.

Он посмотрел на меня в упор, и в его взгляде я прочитал приговор, который он уже почти что вынес в своей голове.

– Барон Шатунов, у вас есть слово, – произнёс Бойков. – Предъявите свои обвинения.

В голосе графа звучала неприязнь. Я очень легко смог её прочитать. Он был не в восторге от Шатунова. Понимал, что Игорь Станиславович и сам нарушил ряд имперских законов. Возможно, он бы оправдал меня и без этого бессмысленного разбора полётов.

Но возникла ситуация с Тумалиным… И произошедшее заставило его усомниться во мне. Я потерял доверие графа из‑за того, что прикончил эту сволочь. И теперь Бойков, судя по всему, уже готов лишить меня титула, лишь бы я не создавал новых проблем.

Тем временем, пока я размышлял, разбирательства продолжились.

Шатунов вскочил так, что его кресло с грохотом отлетело назад. Его лицо перекосило от ярости, а пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели.

– Вы сказали соблюдать порядок?! – выкрикнул он, брызжа слюной. – Анатолий Васильевич, о каком порядке вы говорите, когда среди нас сидит убийца? Посмотрите на Дубровского! Он даже не пытается изобразить раскаяние!

Шатунов сорвался на крик, тыча в мою сторону трясущимся пальцем:

– Этот человек плюнул на наши законы! Он превратил своё поместье в притон для воров. Он прячет девку, которая украла святыню моего дома. А когда барон Тумалин – честный человек и наш общий друг – решил потребовать справедливости, Дубровский просто убил его своей магией! Забил, как скотину!

Шатунов обернулся к залу, ища поддержки в глазах испуганных баронов.

– Моя репутация подорвана. Он оклеветал меня. Сказал, будто это я поджёг его лес! П‑ха! Тумалин мёртв, а реликвия рода осквернена магией этого лесного чёрта! Я требую справедливости! Я требую, чтобы его заковали в кандалы прямо здесь и сейчас! Кровь благородного человека на его руках. И я требую его ареста. Отмщения!

Я почувствовал, как Нефёдов рядом со мной затаил дыхание. Шатунов пыхтел от гнева, его грудь ходила ходуном, а ненависть в зале стала почти осязаемой.

Такое впечатление, что всю эту речь он заготовил заранее. Расписал на листе, заучил и выдал в готовом виде. Только в словах его нет ни грамма правды.

Я медленно поднялся. В зале воцарилась тишина, в которой был слышен лишь хриплый вдох Шатунова.

– Вы закончили, Игорь Станиславович? – мой голос прозвучал неестественно спокойно. – Теперь послушаем факты.

Я перевёл взгляд на графа Бойкова. Настал мой черёд говорить.

– Вы обвиняете меня в убийстве Тумалина? Да, я убил его. И сделал бы это снова. Но не из жажды крови, а потому, что у меня не было выбора. Несколько дней назад барон Тумалин взял в заложники моих людей. Он запер их в своих подвалах, чтобы использовать как живые мишени для своей очередной “охоты”. Я взял соратников и ворвался в его владения, чтобы спасти своих подданных. Я защищал тех, за кого несу ответственность перед императором.

Я полез во внутренний карман и выложил перед Бойковым пожелтевшие листки – списки имён крестьян, пропавших в лесах Тумалина. Тех, кого я смог освободить.

Проклятье, да где же Кирилл Евгеньевич? Его я в этом списке указывать не стал. По нашей договорённости он должен был явиться лично. Но его здесь нет.

Неужто он решил нарушить своё слово?

– Пока вы здесь рассуждаете о чести, ваш “честный человек” годами загонял людей собаками. Он превратил свои земли в пыточную. Я пришёл туда, чтобы прекратить это безумие и вернуть своих людей домой, – продолжил я.

Шатунов хотел что‑то выкрикнуть, но я перекрыл его голос:

– Но это еще не всё! Две недели назад по приказу барона Шатунова наёмники подожгли мой лес. Мои вековые дубы горели только потому, что ему нужна была женщина, нашедшая у меня защиту. Елизавета не воровка. Она – целительница. И артефакт сам перешёл к ней. По своей воле. Он не захотел служить барону, потому что тот планировал использовать его в корыстных целях, – я выдержал паузу. – Анатолий Васильевич, вы ведь знаете, что магические предметы могут обладать своей волей? Это – тот самый случай.

Мне пришлось солгать, но частично. Артефакт перешёл к Елизавете при других обстоятельствах. Однако, изучая труды Валерьяна, я многое узнал об артефактах. И это – чистая правда. У многих подобных предметов есть своя воля. Можно попробовать сыграть на этом.

Я резко обернулся к Шатунову. Тот попятился, наткнувшись на своё кресло.

– Вы обвиняете меня в нарушении законов? – я окинул взглядом присутствующих. – Так ответьте перед собранием! С каких пор похищение людей, поджог чужих угодий и наём бандитов стали законными методами в нашей Империи?

Шатунов открыл рот, но из его горла вырвался лишь невнятный хрип. Он посмотрел на Бойкова, ища поддержки, но граф теперь смотрел не на меня, а на дрожащего барона.

Игорь Станиславович вдруг хрипло расхохотался. Этот смех, злой и надломленный, заставил баронов вздрогнуть. Он вытер пот со лба и медленно выпрямился, во взгляде промелькнуло торжество загнанного в угол зверя.

– Красиво излагаете, Всеволод Сергеевич. Почти верится, – он обернулся к графу Бойкову, голос его окреп. – Но закон сух, Анатолий Васильевич. Поджог? Это ещё нужно доказать. Списки пропавших? Показания крестьян? Дубровский мог их подкупить. Тумалин мог быть самодуром, но он был владельцем своих земель. А вот поступок Дубровского…