– С этим трудно, граф. Казна пуста. Армия недополучает жалованье уже полгода. Чего говорить о гражданских служащих? Мы обеспечили людей, чем смогли. Но склады пусты, ждём поступления провизии со дня на день. Честно говоря, узнав о вашем приезде, мы немного вздохнули.

Смотрю на него внимательно. Он меня за дурака держит? Мол, приехал денежный мешок и всех накормит? Следующие слова чиновника подтвердили мою правоту.

– Ведь ваши люди не просто так купили склады в Самаре и наняли столько судов с телегами. Мне доложили, что с вами прибыл огромный обоз с какими‑то грузовыми телегами. Значит, продовольствия должно хватить всем. Может, вы даже поделитесь с нами?

– Нет! – отвечаю тихо, услышав столь наглую речь. – Это запасы на всякий случай, которые могут понадобиться весной. К тому же немалая часть моего груза – это инструмент, механизмы и семена. Я подумал, что имеет смысл прикупить здесь земли и посадить крестьян, коли придётся куковать в Орской крепости пять лет. Поэтому соизвольте отдать приказ вашим подчинённым, чтобы всё положенное было доставлено на место в течение месяца. Касательно армии – это другой вопрос.

Губернатор обиженно поджал губы. Помолчал, потом снова начал копаться в лежащих на столе бумагах. Наконец он нашёл три жёлтых листа, испещрённых какими‑то закорючками, изрядно попорченных кляксами.

– Напротив расположен кабинет князя Баратаева Ивана Михайловича. Он отправлен ко мне на помощь в качестве товарища губернатора и представляет здесь Казначейское ведомство. Все вопросы снабжения, а также споры прошу решать с ним. У меня хватает иных дел, – сухо произнёс датчанин. – Рад был познакомиться. Также наше общество с удовольствием примет вас. Но лучше после наступления холодов. Сейчас все заняты, да и шайки разбойников продолжают безобразничать. Пока сухо и тепло, тати вместе с кочевниками пытаются воспользоваться нашей неразберихой.

Встав со стула, киваю Рейнсдорпу и направляюсь на выход. Скажем так, разговор оказался познавательным. По крайней мере, теперь знаю, чего ожидать от главы края. Ничего хорошего.

Выйдя в коридор, я быстро пробегаюсь по листам, переданным губернатором. Забавно. Вернее, хреново.

Князь Баратаев оказался совершенно непохожим на губернатора. В отличие от более прямого датчанина, Иван Михайлович разговаривал мягким и вкрадчивым тоном. А его масленые глазки и сладкая улыбка должны быть свойственны какому‑нибудь купчишке, а не серьёзному чиновнику. Он встретил меня, вскочив с рабочего места, предложил чаю, затем долго рассыпался в любезностях, приглашал на обед. Казначей говорил про трудности, нехватку средств, про то, как он лично борется за каждую копейку. Человек прямо горит на работе и болеет делом.

Только кабинет у князя обставлен богаче губернаторского – ковры, хрусталь, дорогая мебель. На столе – серебряный прибор для письма. Да и сам он разодет будто на парад. Датчанин по сравнению с ним – образец скромности. Ещё пухлые пальцы обвешаны перстнями с крупными камнями, чего я особенно не люблю. Ладно женщины, но мужик в таком виде выглядит нелепо.

– Ваше сиятельство, – Баратаев продолжил плести словесные кружева, прижав руки к груди. – Здесь медвежий угол, сами видите. А казна далеко. И добрые люди помогают чем могут. Я слышал, вы привезли обоз. Провиант, инструменты, ткани. Может, поделитесь? У нас тут тоже люди голодают. И церквям надо помогать, и сиротам, и больным.

Произнеся свою речь, собеседник посмотрел на меня таким честным взглядом, что стало страшно. За местный народ, конечно. Судя по жирной роже, казначей точно не голодает. Если же продать надетые на нём драгоценности, то можно накормить не только город Оренбург, но и всю губернию. Он бы хоть одевался скромнее. И какое отношение ко мне имеют церкви? У них есть своё начальство, весьма небедное, надо заметить.

Мне с трудом удалось сдержаться и не вспылить. Я просто начал смотреть на творящийся спектакль как на паноптикум. Заодно вспомнил досье, составленное секретарями. Про Баратаева говорили: «казнокрад каких поискать, но хитрый». Усмехаюсь про себя. В чём заключается хитрость? Или ранее чиновник имел дела строго с умственно отсталыми людьми?

– Князь, я привёз товары не раздавать, а для дела. Своего. Поэтому предлагаю забыть про обоз и вернуться к нашим делам. Насколько я понял, в Орской крепости не только недостаток продовольствия, но и долг по жалованию более полугода. Это ваши люди, находящиеся на государственном довольствии: таможня, почта, ямская станция, чиновники при канцелярии, а также уездные. Судя по списку, – тычу пальцем в переданные мне каракули, – всего на довольствии казны находится тридцать пять человек, которых вы обязаны снабдить не только провизией с деньгами, но и тканями, кожей, а также бумагой.

Баратаев с виду остался приветливым, только его глаза стали холоднее льда, полыхнув чем‑то нехорошим.

– К сожалению, вы плохо понимаете сложившуюся ситуацию, Николай Петрович, – грустно произнёс сидящий передо мной чиновник. – Денег нет, как и хлеба с прочими положенными припасами. Думаю, через полтора – два месяца мы сможем перебросить к старой столице края хоть немного требуемых ресурсов. Пока же…

Иван Михайлович развёл руками, демонстрируя свою беспомощность. Какой актёр! Ему бы играть подлецов и торгашей в моём театре. Такой классический типаж, что хочется дать ему в рожу. Только я сменил тактику и более не собираюсь давить. Однако с такими чиновниками нельзя миндальничать. Тем более что казна выделила для бывшего мятежного края немалые ресурсы. Например, мы сопровождали немалый обоз, который привёз в Оренбург зерно, крупу и много всего необходимого.

А этот деятель хочет повесить содержание крепости на меня, прекрасно понимая, что никакие расписки потом не будут оплачены. Ведь в канцеляриях сидят такие же Баратаевы. Ещё надо учитывать, что в сентябре погода может резко испортиться. Дожди размоют местные дороги, а плыть вверх по течению без бурлаков – бесперспективное занятие. Этого чиновник и добивается. Мол, зиму как‑нибудь переживёте, а далее решим.

Не пойдёт. О чём я и сообщил махинатору.

– Если довольствие, как денежное, так и товарное, не будет доставлено в Орскую крепость до первого сентября, то я поступлю следующим образом, – делаю небольшую паузу, глядя в улыбающееся лицо и холодные глаза. – Я отправлю в Оренбург всех государственных служащих с семьями. Зачем мне зимой люди, на которых нет еды? Вместе с этим в Петербург уйдёт бумага на имя президента Ревизион‑коллегии Александра Матвеевича Хераскова. Кстати, у меня с ним замечательные отношения. Это будет не жалоба, а полный отчёт обо всех хозяйственных операциях вверенной мне крепости. Скажу больше, мой бухгалтер уже прибыл на место и начал работу. Возможно, письмо в столицу уйдёт раньше. Дебет с кредитом мы сведём быстро, не переживайте.

Однако чиновник придерживался другого мнения. Его улыбка стала напоминать застывшую маску, а глаза забегали, как у нашкодившего мальчишки. Только здесь речь идёт немного о другом. Понятно, что при Екатерине чиновники воруют практически безнаказанно, но есть определённая мера. Невыплату жалования и оставление людей без хлеба не простят. Тюрьмы Баратаев избежит, зато тёплое место потеряет. А для таких персонажей это хуже ареста. Он ведь привык к определённому уровню жизни, долго налаживал связи – и вдруг такой поворот.

Естественно, князь заюлил. Я уже понял его манеру общения, ожидая нового спектакля. И не ошибся.

– Николай Петрович, Оренбургская оборонительная линия тянется на пятьсот вёрст. Ещё есть городки на Сакмаре и Самаре. Большая часть из них была разрушена бунтовщиками. Устояли только Оренбург и Орская крепость, – жалостливым тоном начал Иван Михайлович. – Если у вашего городка только недостаток провизии, то остальные селения необходимо поднимать из руин, на что сейчас брошены все силы. Людям просто негде жить. Добавьте к этому недостаток дров и буквально всего. При этом мне известно, что вы привезли продовольствия, способного содержать целый полк более года. Войдите в наше положение и помогите в тяжёлое время. Конечно, казна выпишет вам расписки. Если хотите, то сумма будет гораздо выше, чем нынешняя цена на провизию.