Надя шла за мной след в след. Не торопилась, не отставала. Я оглядывался каждые несколько метров – она на месте. Бледная, сосредоточенная, губы сжаты. Мы прошли по главной аллее, по площади с устремленным в небо «Востоком».

Я заколебался, думая, куда нам пойти: направо или налево. Спросил Надю. Она выбрала лево, я не стал спорить.

И вот, наконец, Москвариум. Здание выросло впереди – стеклянное, приземистое, с плавными линиями крыши. Я шагнул на площадь перед ним…

И мир кончился.

Ужас – не то слово. Слово не передавало и сотой доли того, что обрушилось на меня. Словно реальный удар прямо в солнечное сплетение. Дышать – невозможно. Горло сжалось, легкие отказали. Сердце рвануло вверх, застряло в горле, заколотилось так, что я слышал его в ушах. Руки затряслись, ноги приросли к земле. Каждая клетка тела орала одно: бежать. Бежать. Бежать! БЕЖАТЬ!

Там, в глубине леса, таилось нечто. Я не видел его, не слышал, не чуял – но знал. Знал, как знаешь во сне, что за дверью стоит кто‑то, кого нельзя увидеть. Знал, что оно ждет. Знал, что если сделаю еще шаг – конец.

Надя закричала.

Животный, срывающийся вопль. Она развернулась и бросилась назад, прямо на комариные плеши, куда угодно, лишь бы подальше от НЕГО. Я перехватил ее руку. Пальцы сомкнулись на запястье – крепко, до боли.

Она рвалась. Дергала руку, выворачивалась, кричала.

– Пусти! Пусти меня! Там… ОНО… я не могу… пусти!

Я не разжал пальцев.

Часть меня – маленькая, холодная, спрятавшаяся где‑то за стеной ужаса – понимала: это был не настоящий страх. По нам бил эффект аномалии.

– Надя. – Голос дрожал. – Это не настоящее. Слышишь? Это периметр. Там ничего нет!

Она рвалась. Я держал.

– Мама. Твоя мама в ресторане. Оксана. Ребенок. Ты обещала ей. Обещала, что вернешься! Думай!

Рывки ослабли. Она смотрела на меня – глаза огромные, зрачки на всю радужку, белки красные. Рот открыт, дыхание рваное, свистящее.

– Мы пойдем туда. Вместе. Прямо сейчас.

Она не ответила. Но перестала рвать руку.

И мы пошли.

Первые шаги словно кошмар наяву. Ноги двигались, но каждый шаг требовал ментального усилия, равного прыжку через пропасть. Ужас давил со всех сторон – плотный, вязкий. Сердце пропускало удары, холодный пот тек по спине, пальцы немели.

В какой‑то момент я запел.

Не подумав, не выбирая – само вырвалось. Старая песня, которую отец напевал на кухне, когда жарил картошку по субботам.

Мотив простой, слова дурацкие, что‑то про дорогу и рассвет. Голос дрожал, срывался, но я пел. Звук собственного голоса – живой, человеческий – отодвигал ужас. Не убирал, не ослаблял, но создавал тонкую перегородку.

Надя подхватила. Через пару секунд – тихо, сбивчиво, попадая мимо нот. Два дрожащих голоса в мертвой тишине парка.

Допели куплет. Второго я не помнил.

– Заходит мужик в аптеку, – сказал я, давясь испанским стыдом через толстый слой ужаса. – Говорит: дайте мне что‑нибудь от жадности. И побольше!

Тишина. Потом Надя всхлипнула – не от слез. От смеха. Короткого, судорожного, больше похожего на кашель.

– Это ужасная шутка, – прошептала она.

– Знаю. Твоя очередь.

– Я… – Сглотнула. – Почему программисты путают Хэллоуин и Рождество?

– Почему?

– Потому что Oct 31 равно Dec 25.

Я не понял. Совсем. Но хрюкнул – коротко, через нос, – и этого хватило. Ужас чуть отступил.

Мы шли и несли чушь. Плоскую, глупую, неуклюжую. Пересказывали анекдоты из детства, путали концовки, перебивали друг друга. Голоса дрожали, шутки не складывались, но они работали. В этом аду работало всё, что отвлекало и напоминало о нормальной жизни.

И, наконец, когда мы прошли через ряды зеленых насаждений и добрались до леса, страх отпустил. Разом. Как выключили.

Я стоял, тяжело дыша. Судорога отпускала тело. Мышцы расслаблялись, сердце замедлялось, руки переставали трястись. Рядом Надя – согнулась пополам, в итоге все‑таки стошнив желчью. Уперлась ладонями в колени, дышала ртом, часто, шумно.

Я достал из рюкзака несколько гвоздей с бумажками. Бросил вперед – упал нормально. Вправо – нормально. Влево – нормально. Раскидал в разные стороны еще с десяток, на всякий случай, чтобы убедиться, что мы не сбились с курса и не вышли обратно в четвертый периметр. Но нет, все было в порядке.

Центральная зона. Дошли.

###

Орб висел в центре поляны, мерно светясь алым. До его выброса даже с ускорением было еще несколько дней.

Я скинул рюкзак, развязал горловину. Металлолом, уже превратившийся в труху, посыпался на сферу из пакета. Рыжая пыль ложилась на алую поверхность и впитывалась, пропадала без следа.

Надя подошла, высыпала свой пакет. У меня с собой было три, банально потому что металлолом весил все‑таки немало для девушки. Крошка таяла на поверхности Орба.

– Подставляй ладони, – сказал я.

Надя протянула руки, сложила лодочкой. Орб, впитав в общем счете два с половиной пакета, дрогнул, просел – и упал ей в ладони. Она охнула от неожиданности, но удержала.

Я отцепил от рюкзака пятилитровую бутыльс широким горлышком. Подставил. Надя аккуратно опустила Орб внутрь – он почти идеально проскользнул в горлышко, стукнул о дно. Алый свет заполнил пластик изнутри, стенки окрасились розовым.

Поставил бутыль на землю и сел рядом.

Через минуту на поверхности Орба выступила первая капля. Густая, темно‑алая, тяжелая – скатилась по сфере, стекла на дно и растеклась тонкой пленкой. Эссенция.

Вторая капля. Третья. Медленно, лениво, с паузами в несколько секунд.

Я смотрел на бутыль минут пять. Темп не менялся. Капля за каплей, ровно, без ускорения. Похоже, тут процесс остался прежним – ускорение Века Крови не тронуло физику Орбов.

– У нас есть три часа, – сказал я. – Может, четыре. Пока наполнится.

Надя села рядом, обхватив колени.

– И что мы будем делать?

– Тренироваться. Вернее, будешь учиться, как тренироваться.

Она немного недоуменно подняла бровь.

В книгах не было описания метода тренировок единственного Абсолюта‑Ментата планеты – Француза Поля Сартра (это вроде как был псевдоним). Однако я знал о методе, что использовала Ирина Даргалова – сильнейший ментат в России, остановившаяся в шаге от Абсолюта, на пике уровня Сущности.

Суть его была в следующем. Нужно было сделать два надреза на обеих ладонях. На одной руке активировать магию разума. На другой – оставлить кровь чистой, без маны. Потом сложить ладони, чтобы кровь смешалась и мана просочилась из одной руки в другую. После этого ненадолго, но магия по свойствам Сигиллии начнет водействовать на самого мага.

Дальше нужно было синхронно выполнять два противоположных действий. С одной стороны стараться как можно больше усилить воздействие, но с другой нужно было научиться отсекать его от своего разума максимально быстро и резко.

При определенной схеме протекания маны внутри тела это формировало нечто наподобие вихря энергии, который значительно ускорял освоение магии, а само по себе выполнение двух противоположных действий одновременно было идеальной тренировкой контроля.

Объяснив ей общий принцип, а также, как помнил и понимал, описав необходимую траекторию маны в теле, я оставил ее с этим знанием, а сам закрыл глаза и ушел в себя. Пока что она не сможет ничего применить на практике, но достаточно будет того, что она будет думать про это и запомнит принцип.

А меня ждал резонанс. Направил поток в левую ладонь, надрезал кожу – неглубоко, ровно столько, чтобы выступила капля. Пламя вспыхнуло над пальцами, горячее, яркое, продержалось секунду и погасло. Переключился. Сигиллия. Второй поток маны, капля крови на правой руке, сигилл – «твердость», простая геометрия из двух пересекающихся линий. Загорелся, погас.

По очереди. Огонь – сигилл – огонь – сигилл, не торопясь и с как можно более долгим и большим перекрытием пиков, чтобы экономить энергию и кровь.

Но через час я все равно открыл глаза и понял, что сдаю.