Мы с Антониной дружно переглянулись. Кажется, я начала заикаться. Королева тем временем продолжила. Так, стоп, я что и на нее тоже похожа? Вот на эту мерзавку, которая везде ищет выгоду? И, надо сказать, находит! Беспринципную, умную, привлекательную, элегантную до невозможности?

- Простите, я не знаю, как у вас принято. В каком порядке ведутся дела. Но можно мне уточнить у досточтимой эльтем? – вурдалак нахохлился и стал вдруг похож на щенка.

- Да?

- Так Эстон вам кто на самом деле?

- Друг. Он мой лучший друг. И не больше.

- Вот и отлично. Я тогда пойду. Был рад познакомиться с вами со всеми. А мальчишку нужно просто выпороть, чтоб не резвился. Или делом каким занять. Точно вам говорю, поможет.

Эстон

Я стою посреди улицы напротив своего дома. Там внутри горит свеча, теплятся угли в камине, их блики ложатся на окна, манят меня войти внутрь, притягивают словно глупого мотылька. И я никак, никакими силами не могу отделаться от соблазна, но все же не рискую войти. Кажется, стоит коснуться двери, и все наваждение мигом исчезнет, а сам я погибну. Нет, тело мое останется живо, а вот сердце осыплется пеплом. Я слишком боюсь вновь разочароваться.

Так и стою, замерев посреди этой улочки, наслаждаюсь своей заветной мечтой, гляжу на нее со стороны точно ребенок с коробкой в руках, на боку которой нарисована соблазнительная игрушка... А внутри только пазл. Разорвешь упаковку, и он рассыплется на тысячи никчемных частей, ни собрать, ни исправить, ни насладиться им малышу. Вот и я боюсь тронуть красивую картинку сбывшейся своей надежды. Мимо проходят люди, снуют экипажи, грубые гномы торопятся в кабак. Мне наплевать на них всех.

Мой мир сузился до моего нового дома, моей, именно моей личной мечты. Все, что я делал в жизни до этого, делалось вопреки, чтобы доказать матери, братьям, сестре, да пусть и самой Бездне, на что я способен. Ни богатство, ни статус, ни уважение не принесли мне особого удовольствия, да они и не были моей целью. Только лишь способом заслужить похвалу мамы. Это так странно. Ведь я до последнего был уверен, что ей на меня наплевать. Я так думал, пока моя мать не набросилась с горящим пульсаром на Дину, рискнула всем, лишь бы оградить меня от смерти. Кажется, этот ее поступок разорвал ледяную корку на моем сердце, сорвал многолетнюю броню.

И напрасно. Если б не это, сейчас мне было бы легче. Я не решаюсь войти. Часы на городской башне отбили вечернее время, стрелка принялась считать мгновения нового дня. И только моя жена все так же хлопочет перед камином. То подбрасывает дрова, то проверяет, надёжно ли подвешено мясо в трубе. Оно коптится прямо здесь, над углями. И мне даже чудится его запах.

Я перебрал в уме сотни вариантов, тысячи фраз, бессчётное количество слов. Я, удачливый бизнесмен, не могу найти способа оправдаться перед женой. Все слова кажутся глупыми, ненадежными, я никак не могу подобрать нужных, тех, что откроют сердце Милли для меня вновь.

Дочь вурдалака чудо как хороша, ее рыжие пряди, выпавшие из-под покрова чепца, ее скромное платье, пышная фигурка, перетянутая оборкой передника, эти ловкие мягкие руки. Я почти чувствую идущий от них соблазнительный запах. Нет, не духов. Домашней печи, сдобы, копчений. Если бы мне знать, что все это готовится для меня, тогда бы, наверное, я был счастлив. Этот хлеб на каменной доске, которая стоит над углями, эта грудинка в дымовой трубе, зелень и овощи, лежащие на столе в небогатой посуде. Я искушен блюдами лучших поваров, лучших заведений, всевозможной кухней. Но сейчас, кажется, готов расплакаться над коркой бесхитростного домашнего хлеба.

Если б только я мог поверить, что Милли меня простит за тот великий позор, за то унижение, которые она пережила по моей и только моей вине.

В Бездне за меньшую ошибку меня бы стёрли в порошок живым. Ни одна женщина не способна простить предательства. Даже женщины Земли его никогда не прощают, лишь только делают вид, выжидают удобную минуту, чтобы нанести сокрушительный удар изменщику. Я не видел святых, которые бы навсегда смогли стереть в своем сердце отпечаток той боли, что приносит измена.

Да только я не передавал Милли. Я честно женился на ней. Честно дал деньги на дом, чтобы здесь обосноваться с семьёй. Вот только эльтем Диинаэ… с ей у нас просто сделка. Но разве объяснишь такое жене? Никаких слов во всем мире на это не хватит.

Фонарщик зажёг огни, в их сиянии закружилась туманная мокрая дымка, рассыпалась блёстками, напоминая о волшебстве. Милли выглянула в окно, сейчас она меня увидит. Захотелось броситься вон, да ноги мои приросли к мостовой. Я вспомнил вдруг, как был счастлив вчера, когда нес ее на руках в наш дом сквозь эти ворота, к этой двери. В голове что-то ухнуло, и дыхание будто остановилось. Я бы хотел уйти, нет, не так – убежать, скрыться, раствориться в опустившейся ночи. Но даже пошевелиться не могу.

Милли закрыла лицо рукавом, она даже видеть меня не в силах. Изменщик, предатель, ничтожество. Я – никто и жив только благодаря милосердию Диинаэ. Вот-вот на моем горле сомкнутся клыки вурдалака, и все прекратится, останется лишь сожаление. Нет, смерти я себе не хочу. Я просто не в силах спасти себя самого.

Милли бросилась к двери. Вот и рассыпалась моя мечта. Теперь я даже сквозь окно не смогу ее видеть, любить издалека. Через мгновение дверь на улицу распахнулась.

Простое платье, чепец, домашние туфли, передник обсыпан мукой, в руке разделочная доска, с ней она и была там, за окном.

Прекрасная жена моя. Нет ни одной модели, которая была бы краше ее. Как бы я хотел запомнить ее такой навсегда, чтобы каждый день лелеять это мгновение.

- Ты? - прозвучало как приговор. Я не могу найти слов извинений, все они приросли к языку.

- Я пришел прости...просить...простить...

Бросилась вниз по ступеням крыльца, лишь бы не упала, не поскользнулась, только застучали каблучки ее туфель. Я зажмурился, ожидая удара этой самой деревянной доской по голове.

Бросилась, подпрыгнула, повисла на моей шее. Я подхватил, обнял, зарылся носом в чепец, он тотчас слетел, освобождая рыжие кудри. Они всюду, лезут в нос, щекочут лицо. И внезапно я ощутил на губах вкус сладкого поцелуя, безмерно осторожного и оттого особенно прекрасного. Я затаил дыхание, лишь бы не спугнуть свою жену, своего трепетного оленёнка, чуть приоткрыл губы навстречу, коснулся рукой ее волос. Улица закружилась в ярком свете мерцающих фонарей. Я боюсь двинуться с места, сильнее прижать ее к себе. Никаких сил нет терпеть, вот так стоять, мечтая о большем.

Крохотные теплые пальчики, ухватили меня за ладонь, потянули в сторону рая. Мы бежим, она чуть впереди, я следом за ней. Крыльцо, я на нем поскользнулся, едва не упал, но не выпустил ее руку. Узкий дверной проем, слишком узкий, чтобы пропустить нас двоих вместе.

И вновь объятия, поцелуи, любовь, страсть, нега – все сплелось воедино. Мягкие ладошки жены скользят по моей груди, по тонкой рубашке. Я боюсь пошевелиться, спугнуть ее так, как вчера, но как же хочется вновь ощутить сладость от прикосновений к этим пышным бёдрам, к талии. Ни одной женщины во всех мирах я так не желал.

Коридор, комнаты, мебель, я запнулся о ножку комода, Милли увлекла меня в глубину дома. Крохотная спальня, расстеленная постель. Я боюсь надеяться, не могу видеть обещание блаженства. Стою, замерев, словно хищник в засаде, который осознал, что и добыча его заметила. Только бы не спугнуть эту дикую лань!

Милли, путаясь в застежках рубашки, меня раздевает будто манекен или куклу. Какой идиот нашил столько пуговиц на этой рубашке?! Вот она коснулась пряжки ремня и тут же отдернула пальцы в испуге. Мне кажется, я сейчас тут и издохну от несбыточного желания! Сердце набатом грохочет в груди. И только боги ведают, каких сил мне стоит сдержаться. Я слишком хорошо помню регулы, правила, вбитые в мою голову ещё в юности, в Бездне, слишком ярко светятся воспоминания о прошедшем дне, о моей ошибке.