— Мы можем вам чем-то помочь, сэр, мэм? — спрашивает посыльный, когда мы входим в вестибюль.

— Я так устала, — говорит Габриэла. — От такого внимания у меня голова идет кругом. Эрик, милый, я бы хотела сразу пойти в номер и прилечь.

— День был долгий, — говорю я. — Думаю, на сегодня мы закончили. Но спасибо. — Я даю посыльному пару сотенных купюр.

— Большое спасибо, сэр. Приятного пребывания. — Он разворачивается и уходит.

— Мы на четвёртом этаже, — говорю я. Ближайший к нам лифт с дребезжанием открывается. У рычага стоит ещё один такой же посыльный. Не помню, чтобы раньше у него был рычаг. Интересно, меняет ли отель свой дизайн в зависимости от того, в какую эпоху он хочет выглядеть?

— Четвёртый этаж. Сейчас, сэр. — Мы заходим в лифт и поднимаемся наверх. Никогда ещё отель не уделял мне столько внимания. Не знаю, хорошо это или плохо. После того как я узнал о поглощённых душах, я уже не знаю, что и думать.

Наконец посыльный оставляет нас, чтобы проводить в номер. Я хочу отдать Габриэле ключ, который дал мне посыльный, но останавливаюсь. Это настоящий ключ. Я ощупал его на живой стороне. Это невозможно. Здесь всё должно быть ненастоящим или, по крайней мере, нефизическим. Так как же он оказался у меня?

— Проблема? — Я делюсь с ней своими мыслями, протягивая ей ключ.

— Наверное, это тайны внутри тайн. Ну что, идём?

— Проходи, — говорю я. Габриэла открывает дверь, и, когда мы заходим внутрь, мне приходится сдерживаться, чтобы не захлопнуть её и не придвинуть к ней всю мебель.

Глава 20

— Боже правый, — говорит Габриэла, падая в одно из кожаных клубных кресел. — У тебя не было ощущения, что это было какое-то испытание? У меня точно было такое ощущение.

— Да, — говорю я. — Но для чего?

— Мы живы, так что, наверное, мы прошли испытание? —  Она оглядывает апартаменты. — Это место построил твой дед? Вот это пространственный карман. Я вижу, ему нравились сороковые.

— В этом есть какая-то ирония, учитывая, как сильно его подкосила война.

— Может, он пытался исцелиться?

— Может быть. Но если так, то у него плохо получилось, если судить по всем этим трупам. Он не мог построить всё это в одиночку. Не знаю, кто ему помогал. Для холостяцкой берлоги или даже убежища это слишком сложно.

— Я хочу знать, есть ли у тебя здесь выпивка? — говорит она. — Кажется, ты что-то говорил про то, что выпьешь со мной? После всего этого мне действительно нужно выпить.

— Вообще-то есть. Не спрашивай, откуда она, но она настоящая, вкусная и ударит в голову так же сильно, как и любая выпивка по ту сторону. Что будешь?

— О, что-нибудь в духе той эпохи. Можешь сделать "Гимлет"?

— Сейчас проверю. —  Я открываю бар. И что вы думаете: — У меня есть джин. И лаймы. Не помню, чтобы раньше здесь были лаймы.

— Может, ты просто никогда раньше не делал "Гимлет".

Я беру шейкер, достаю лёд из ведерка со льдом, которое всегда наполнено, и начинаю наливать. Я наливаю ее напиток в хайбол и протягиваю ей.

— Я предпочитаю пить ром прямо из бутылки. Иногда использую воронку или, может быть, соломинку. — Я наливаю немного рома в стакан и сажусь на диванчик напротив нее. — Но ты же видишь, что я пью из бокала. Потому что я чертовски стильный.

— За чертовски стильный образ, — говорит она, и мы чокаемся бокалами.

— Ты правда сказала, что у тебя "кружилась голова"?

— Да. Мне показалось, что это правильный ответ.

— Это прозвучало очень странно, — говорю я. — Как и то, что ты назвала меня "милым". Пожалуйста, не делай так больше.

— Во мне есть скрытые глубины. — Она делает глоток. — И никаких обещаний. Хм. Не так уж и плохо. Если с некромантией ничего не выйдет, ты всегда можешь подрабатывать барменом.

— Я бы просто плевал в напитки посетителей, если бы они меня раздражали.

— Вот видишь, ты прирожденный бармен.

Мы долго молчим. Приятно побыть в тишине. Ни шума машин, ни криков перепуганных мертвецов, ничто не отвлекает мое внимание, пока Миктлантекутли ищет среди мертвых того, кто укажет ему путь, никто не пытается в меня выстрелить. На несколько минут я могу просто остановиться и не двигаться с места.

— Кажется, мы впервые выпиваем вместе, и ни у кого из нас нет крови на лице, — говорит Габриэла. — Это довольно странно.

— Мы что, пересматриваем свои жизненные решения? Сожалеем о чем-то? Потому что у меня тут целый список.

— Не знаю, — говорит она. — Куда ни глянь, везде какая-нибудь гребаная трагедия. Сверхъестественных бездомных больше, чем я могу помочь. И людей-бездомных гораздо больше. Магам до этого нет никакого дела. Правительству до этого нет никакого дела. Никому не нужны бездомные в своем районе, будь то люди или нет. Зачем я вообще этим занимаюсь? Может, стоит выпустить Дариуса? Пусть он оторвется по полной и сожжет все дотла.

— Я знаю, в чем твоя проблема, — говорю я.

— Если ты скажешь, что мне нужно потрахаться, я тебя пристрелю.

— Я и близко к этому не подойду. Проблема в том, что ты слишком переживаешь. Подожди. Я не то хотел сказать. Ты слишком переживаешь.

Она смеется.

— Что ты мне все время твердишь? — спрашивает она. — Про камни и стеклянные дома?

— Что? Я бессердечный ублюдок. Все это знают.

— Ты точно ублюдок.

— Что мы делаем не так? Я хочу сказать, что мы не можем быть единственными, кому не все равно, что произойдет, когда Дариус выйдет на свободу. Не так ли?

— Налей мне еще, — говорит она, протягивая мне свой бокал. — Только джин со льдом. Или просто джин. Или немного льда и много джина. Черт, мне все равно. Вот что я думаю. Есть два типа людей. — Я протягиваю ей новый бокал, и она тут же приступает к его наполнению. — Люди, которым не все равно, и люди, которым все равно. — Я наливаю себе еще виски, может быть, даже с горкой, и залпом выпиваю. Каким-то чудом я не давлюсь. Наливаю еще. — Нет, — говорит она. — Есть люди, которые не знают, и люди, которые не хотят с этим разбираться. Те, кто не знает, — они просто не знают. Они понятия не имеют, насколько все запущено. Они даже не знают, что в мире вообще есть что-то, что можно запутать. Мир чертовски сложен. Они не глупы, просто невежественны.

— Да, но в мире все еще много глупых людей, — говорю я. — Ладно, невежественных, а иногда, чаще всего, глупых. — А те, кто не хочет с этим разбираться?

— Иногда они бывают глупыми и невежественными. Но по-настоящему важны те, кто успевает на последний самолет до того, как революционеры захватят аэропорт. Те, кто строит бункеры и надеется, что варвары не смогут прорваться за их стены. Те, кто ждет и знает, что такие люди, как мы, решат проблему.

— Это три типа людей, — говорю я.

— Что? — спрашивает она. — Ой. Верно. Три типа. Налей мне еще. — Она протягивает мне свой бокал.

— Ты уверен, что справишься? — спрашиваю я, забирая у нее бокал.

— Я очень умелая пьяница, — говорит она. — Себе тоже налей. Ой, да ладно, не обращай внимания. — Я уже налил нам обоим и вернул ей бокал.

— Те, кто не хочет с этим разбираться, не ждут, пока такие, как мы, решат проблему, — говорю я. — Они ищут тех, кто способен решить проблему. Не знаю, как ты, но я не припомню ни одного случая, когда я пытался что-то исправить, а в итоге все не становилось еще хуже. Если бы эти люди были умными, они бы и на пушечный выстрел ко мне не подходили.

Она смеется.

— Ой, да ладно тебе, — говорит она. — Ты не так уж плох. — Она щелкает пальцами. — Ты не дал мне умереть, когда та сумасшедшая сикария ударила меня ножом на той фабрике.

Я пожимаю плечами.

— Но я позволил ей уйти.

— Я жива, а она мертва. Я считаю это победой.

— А что случилось из-за того, что она ушла?

Она пожимает плечами.

— Ладно, да, взрыв в Верноне, это плохо. Отлично. Хочешь притягивать дерьмо, притягивай.

— Спасибо, — говорю я. — Что, черт возьми, мы здесь опять делаем?