Ноги куклы согнуты под странным углом, и, как бы она ни старалась, она не может встать. Одна рука вывернута и зажата под телом, а вторая никак не может понять, как пошевелиться.

От удара фургоном пистолет выпал из рук куклы, но он лежит достаточно близко, и я отпинываю его в сторону. Когда пистолет оказывается на расстоянии метра, он рассыпается в глину. Я приставляю дуло "Браунинга" ко лбу куклы. Она замирает, не сводя с меня глаз.

— Я знаю, что выстрел в тебя не поможет, но, судя по выражению твоего лица, будет больно. Сейчас я буду задавать вопросы, и тот, кто находится по другую сторону этой куклы Кена, даст мне ответы.

— Я тебе ни черта не скажу. — Это мальчишеский голос, ломающийся из-за полового созревания. Я бросаю на куклу быстрый взгляд и вижу, что это не та душа, что напала на меня раньше.

— А, понятно. Ты взял папины игрушки покататься, не сказав ему. Он разозлится, когда узнает, да?

— Это мое. Все мое. Он считает, что я не готов.

— К чему готов? Убить меня? Потому что если так, то я на стороне твоего старика.

— Готов командовать армией. — Кукла усмехается, как будто я должен быть впечатлен. В каком-то смысле так и есть, но в основном из-за того, какой он зеленый.

— Последний вопрос.

— Тогда отпустишь меня?

— Ладно, предпоследний вопрос. Почему бы тебе просто не перестать управлять куклой? Разорвать связь? Перерезать провод? — И тут до меня доходит. — Ой. Конечно. Во всех этих предметах есть частички твоей души, и ты не знаешь, как вернуть их все. Поэтому они скапливаются в оставшихся. Ого, да ты не очень-то справляешься.

Он пытается плюнуть в меня, но у куклы нет слюны, так что это довольно глупый жест.

— Ладно, заключим сделку. Ты отвечаешь на мой последний вопрос, а я ухожу. Ты делаешь то, что должен, чтобы выбраться из этой штуки, и мы оба остаемся в живых до тех пор, пока твоя семья не попытается меня убить в следующий раз. Договорились?

Наступает долгая пауза. Парень встревожен. Что же это за частички души? Я сосредотачиваюсь и вдруг понимаю. В других куклах тоже были крошечные частички души. Крошечные кусочки, которые он может даже не заметить, но которые снова вырастут и заполнят пустоты. Ничего страшного. Но у мистера "Я еще не умею водить машину" в запасе гораздо больше, чем жалкие крупицы. Прямо передо мной лежит огромный самородок его души.

— По рукам, — говорит он.

Я собирался спросить его, почему его старик охотится за мной, но теперь у меня на уме совсем другое. Он либо ответит, и тогда ему конец, либо нет, и тогда ему конец. Насколько я могу судить, для меня это беспроигрышный вариант.

— Как зовут твоего папочку? — его глаза расширяются, и у меня возникает ощущение, что если бы эта тварь могла побледнеть, то она бы побледнела.

— Я не могу тебе сказать.

— Конечно, можешь. Ты уже много чего наговорил. Что тебе стоит сказать еще пару слов? Как его зовут?

— Он меня убьет.

— Я сделаю кое-что похуже.

— Да что ты можешь сделать со мной похуже, чем он? — паника сменяется улыбкой. Он думает, что победил. Папочка, наверное, самое страшное, что он когда-либо видел. Он и представить себе не может ничего хуже того, что может сделать его папочка. Но он никогда не сталкивался со мной.

— Я сделаю вот что, — говорю я и наматываю на себя этот самородок его души. Он начинает кричать и умолять, но я продолжаю тянуть, медленно забирая его себе, как рыбу на удочку. — Мне нужно имя, — говорю я. Он сопротивляется, пытаясь удержать то, что я забираю.

— Я не могу. Я не могу. Мне жаль, но я не могу. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не ешь меня. Пожалуйста.

Понятно, что я не узнаю имя этого парня.

— О, прекрати. Я не собираюсь пожирать твою душу, — говорю я. — Не знаю, что с тобой будет, если ты потеряешь так много себя, но надеюсь, что ты еще не совсем овощ и сможешь передать весточку своему старику.

— Что угодно. Что-нибудь. Пожалуйста, верни его.

— Скажи ему, что у меня в банке хранится остаток твоей души, и если он хочет ее вернуть, то нам с ним нужно покончить со всем этим дерьмом так, чтобы я не погиб.

— Да. Да, только не ешь его. Пожалуйста, не ешь. — Я вырываю его из куклы. Лицо куклы разглаживается, все эмоции исчезают. А потом она рассыпается в прах. Я роюсь в сумке и достаю стеклянную банку. Она наполовину заполнена травами. Одной рукой я откручиваю крышку, высыпаю содержимое, а другой пытаюсь удержать частицу души, которая пытается вырваться.

Через несколько минут борьбы в одиночку мне удается снять крышку, затолкать душу в банку и закрыть ее, бормоча древнее ацтекское заклинание, которому меня научил Миктлантекутли. Это один из замков, которые он повесил на бутылку Дариуса.

Если папочка хочет вернуть своего маленького мальчика, ему придется за ним приехать.

Глава 12

Души, странные создания. Как и призраки, которые от них происходят, они порождают больше вопросов, чем дают ответов. Например, что они такое, черт возьми? Являются ли они накопленным за всю жизнь человека опытом? Его воспоминаниями? Как они могут что-то помнить, если нет плоти, которую можно было бы помнить? Что будет, если вы не верите в душу? Значит, у вас ее нет?

Постарайтесь не зацикливаться на этом, а то у вас голова пойдет кругом.

Я нахожусь в редком для себя положении: я знаю, что души реальны. Без вопросов. Я разговаривал с мертвыми. Я скармливал души озлобленным призракам и даже сам съел парочку. Пару раз мне чуть не вырвали душу. Дважды за сегодняшний день я держал ее в руках.

Кроме этого, я мало что о них знаю. Догадываюсь, конечно. Но знаю ли? Честно говоря, не думаю, что кто-то знает, даже боги, чья работа заключается в том, чтобы оберегать души в загробном мире, мучить их или что-то в этом роде. Я точно не знал, а ведь я был Миктлантекутли целых пять лет.

Я ни разу не встречал душу, которая была бы похожа на другие. Не знаю, так ли это у всех, но, скорее всего, да. Мы формируемся под влиянием жизненного опыта, мечтаний, амбиций, страхов, и все это складывается в маленький светящийся комочек. Я думаю. Как я уже сказал, я не уверен.

Между душой Макфи и душой того парня определенно есть разница. Это все равно что сравнивать линкоры со слонами. Помимо того, что это совершенно разные вещи, у них просто нет ничего общего. У них разное ощущение, запах, вес. Хотим мы того или нет, но все мы уникальны. Мы все одиноки.

По пути в центр города я останавливаюсь и просматриваю все свои некромантические безделушки, которые храню в сумке. Нахожу полупустую бутылку "Столичной", в которую несколько лет назад я заточил призрака и о которой совсем забыл. Наверное, надо его выпустить. Но не здесь, конечно. Призраки по эту сторону завесы, это беда. Беда в том смысле, что у людей съедают души.

Я до сих пор не до конца понимаю, что это за призрак. Этот парень умер в баре Дариуса, и его призрак стал бродить по заведению. Он вел себя не так, как обычные призраки. Он никого не пытался сожрать, ни на кого не нападал. По большей части это было просто воспоминание о каком-то грустном парне, который сильно напился и не хотел уходить. По какой-то причине Дариус не мог от него избавиться. А может, и мог, но хотел, чтобы я думал, будто делаю ему одолжение. Кто его знает?

В общем, я заточил его в первой попавшейся под руку вещи, в полупустой бутылке "Столичной". А потом забыл о нем. Я постукиваю по стеклу, и от него исходит волна голодной ярости. Ладно, это уже не тот грустный пьяница, которого я туда засунул. И уж точно не стоит открывать бутылку здесь. Я вижу внутри какое-то дымчатое существо, которое раскачивается взад-вперед, но в остальном ничего необычного. Надо бы отправить его на ту сторону и выпустить. Кто-нибудь может его выпить. Если, конечно, выживет после того, как открутит крышку.

В конце концов я нахожу кое-что более подходящее для души ребенка. Разница между душой и призраком такая же, как между настоящими деньгами и фишками из "Монополии". На самом деле у меня здесь частичка души ребенка. По крайней мере, ее часть.