— Хочу ли я знать?

— Я прокручивал это в голове раз сорок, и только что мне пришло в голову, что это может быть древнее персидское заклинание, о котором я слышала, записанное на глиняной табличке несколько тысяч лет назад. Насколько я знаю, она хранится в Лондонском музее, но я не думаю, что это оно. Объект воспламеняется и за считаные секунды превращается в пепел. Возможно, это какой-то другой вариант, но я не знаю, как это выяснить.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь? — спрашивает она.

— Тебе краткую или развёрнутую версию?

— Давай с краткой, — отвечает она.

— Меня не вернули к жизни, — говорю я.

Глава 7

— Так, стоп. Ты же не зомби, да? Или не та голограмма Тупака, которую показывали на фестивале "Коачелла"?

— Нет. Никто не возвращал меня к жизни. На самом деле можно сказать, что я до сих пор мертв. Вроде. Часть меня.

— Я не совсем понимаю.

— Я не совсем Эрик Картер.

— Но... — начинает Летиция. — Как... я этого не понимаю.

— Я часть Эрика Картера. Точнее, я играю роль Эрика Картера в Миктлантекутли. Вот, я принес наглядные пособия.

Я наливаю немного скотча в пару рюмок.

— Выпейте это, — говорю я. — Тебе это понадобится.

Мы оба опрокидываем в себя по рюмке. Летиция давится, но я уже попробовал это и справился с тошнотой до ее прихода. Все равно вкуснее, чем та черная дегтярная гадость, которой меня тошнило ранее.

Я наливаю еще виски в другую рюмку.

— Это я.

— Рюмка?

— Виски.

— Дерьмовый виски, —  говорит она.

— Действительно, дерьмовый виски.

— Отличный сорт.

— Я попробую. А теперь…

— Так что это за рюмка? — спрашивает она.

—  Мое тело. Если ты продолжишь перебивать меня, эта метафора развалится на части.

—  Значит, твоя душа дерьмовый виски.

— Да. Моя душа, это дрянной виски, а тело стопка. Не возражаешь? Теперь я умираю, верно? Перестаю дышать, отправляюсь на тот свет, в мир иной. Пока все идет по плану?

— Пока да. — Я наливаю виски в один из стаканов. — Твоя душа отправилась в стакан с виски?

— Хочешь это услышать или нет? Я договорился с Санта-Муэрте, что возьму на себя роль Миктлантекутли и помогу ей привести в порядок их владения. Предполагалось, что это будет длиться три месяца в году, но смерть внесла свои коррективы. Я умер, и моя душа отправилась в Миктлан.

— Из-за твоей сделки с Санта-Муэрте.

— Не уверен. Возможно, это была единственная загробная жизнь, которая могла меня принять. Так что я отправляюсь в Миктлан и становлюсь Королем мертвых.

— А стакан, это и есть Король мертвых.

— Почти. Стакан, это пустое космическое пространство, которое раньше занимал бог Миктлантекутли, пока я его не убил. Как видишь, хоть я и занял его место, я не заполняю стакан до краев.

— Непростая задача, — говорит она.

— Еще какая. Но теперь, когда появился Миктлантекутли, пусть даже с душой Эрика Картера, он растет. — Я наливаю в стакан еще виски. — Растет, растет, растет, пока... — Я наливаю в стакан еще виски, почти до краев.

— Пока не останется ничего, кроме Миктлантекутли.

— Верно. Он вырастает и заполняет собой это космическое пространство. И вот Миктлантекутли уже совсем взрослый и тусуется в Миктлане.

— Ладно, — говорит она. — Я тебя слушаю. Что происходит дальше?

— Эрика Картера не возвращают к жизни.

— Я опять ничего не поняла.

— Эрик Картер и Миктлантекутли, одно и то же. Они настолько переплетены, что их невозможно отличить друг от друга. Миктлантекутли, это не одна из тех  мерзкиз русских матрешек, в центре которой  Картер. Он как этот стакан. Одна стопка виски смешана со всем остальным виски. Так как же достать из стакана именно эту стопку? Как отделить Эрика Картера от Миктлантекутли?

— Никак. Это одно и то же.

— Верно. Это все равно что смешивать краски. Но вот что ты можешь сделать, — говорю я, беря в руки наполненный стакан, — так это призвать бога целиком, а когда он явится, поместить его в сосуд. — Я беру другой стакан. — Это все еще ты?

— Вообще-то, я думаю, что это какой-то бродяга. Просто смирись с этим. Так, что не так с этой картинкой?

— Почему это бродяга?

— Я просто предполагаю, что это бродяга. Это тело. Не знаю, чье, и не вижу, какое это имеет значение.

— Думаю, для бродяги это имеет значение, — говорит Летиция. — Что я тебе говорила о том, что эта метафора разваливается на части? — Она щелкает себя по губам.

— Спасибо. Где я был? — спросил я.

— В стельку пьяный бродяга.

— Верно. Что не так с этой картинкой?

— В рюмке для виски недостаточно места для Миктлантекутли, — говорит она.

— Именно. Миктлантекутли слишком велик, чтобы поместиться в рюмку для виски, потому что рюмка для виски очень, очень маленькая по сравнению с Миктлантекутли, который очень, очень большой.

— Кто-то попытался призвать Миктлантекутли и затолкать его в человеческое тело, — говорит Летиция. — И поскольку Миктлантекутли поместился не целиком, в тело вошла только его часть?

— И оказалась в ловушке. — Я закрываю рюмку рукой.

— Ты хочешь сказать, что ты Миктлантекутли в теле Эрика Картера?

— Почти, — говорю я и отбрасываю рюмку в сторону. — Я, часть Миктлантекутли размером с Эрика Картера, потому что это всё, что может поместиться в тело размером с Эрика Картера. Когда я очнулся и ничего не помнил, я не понимал, что произошло. Я думал, что я, это просто я. Эрик. Нет. Ты понимаешь, о чём я. Не знаю, почему я ничего не помнил, было ли это сделано намеренно или случайно, но теперь ко мне вернулись все воспоминания. Его воспоминания. Что-то в этом роде.

— Тогда что же произошло? Почему ты узнал об этом только сейчас?

— В тебя стреляли. Я не люблю, когда стреляют в моих друзей. Я разозлился. И остальная часть меня хлынула обратно.

— Чёрные глаза, это что, остатки бога смерти?

— Да. И мои воспоминания. Но даже несмотря на то, что я всё помню, проблема остаётся. Это тело не может вместить всего Миктлантекутли. Я уже был на грани. Поэтому отпустил оставшуюся часть себя обратно в Миктлан.

"Отпустил", звучит так безобидно. Просто. Легко. Удобно. Процесс был совсем не таким. Я сгорал изнутри. Тело должно было как минимум распасться на части, не то чтобы меня сильно волновала эта груда мяса. Но я не знаю, как близость ко мне могла повлиять на Летицию. И что стало бы с Миктлантекутли. И я не мог придумать, как забрать с собой остальную часть Эрика Картера.

Когда я отпустил ту часть себя, которая принадлежала Миктлантекутли, это было не так, как при обычном разделении. Это было все равно что разорвать дюжину сложенных газет. Моя душа разорвалась в клочья. И я сделал это намеренно. Представьте, что вам приходится отрубать себе ногу тупым топором.

Интересно, что бы произошло, если бы настоящим Санта-Муэрте и Миктлантекутли удалось изгнать наши с Табитой души из наших тел и заменить их своими. Они бы просто взорвались? Это было бы неловко для всех.

— И кто же ты тогда? — спрашивает Летиция.

— Вот именно. Если я не придумаю ничего лучше, то я Эрик Картер. У меня есть воспоминания Эрика Картера. Но у меня также есть воспоминания Миктлантекутли до того момента, как мы разделились.

— Я вижу здесь изъян, — говорит Летиция. — А как же бродяга?

— А что с бродягой?

— Почему ты не выглядишь как бродяга?

— Это очень хороший вопрос, над которым я все еще размышляю, — говорю я. — Возможно, заклинание, или воля Миктлантекутли, или моя, или что-то еще смогло изменить тело. Думаю, это связано с тем, как люди воспринимают свои тела и свою идентичность. Когда я представляю себя, то не вижу ни пулевых ранений, ни переломов, но вижу свои татуировки. Они являются частью моей личности в большей степени, чем шрамы. В нашем сознании существует идеальный образ самих себя. А еще мы воспринимаем себя как уродливые, отвратительные куски плоти, которые, конечно же, недостойны любви.