— Я ждала тебя полчаса назад, — говорит она. — А ты даже не позвонил.

Она корчит такую забавную гримасу, что я не могу удержаться от смеха.

— Прости, но на подъездной дорожке твоего отца на меня напал разъяренный демон, который уже однажды меня убил. Ну и пошло-поехало.

— Я слышала. Ты в порядке?

— Твой отец меня подлатал. На самом деле это странно. Обычно я зашиваю себя зубной нитью или вытаскиваю пули пинцетом. — Выражение ужаса на ее лице бесценно. — Эй, ты еще не жила по-настоящему, пока не вырезала из своей груди оторванную лапу дьявольского пса с помощью опасной бритвы.

— Не знаю, круто это или просто чертовски глупо.

— Со мной лучше считать, что это глупо. Круто, это точно не про меня. Холт где-то рядом?

— Да. Он в одной из комнат для занятий. Они с Джорданом готовят заклинание.

— Как у них дела?

— Холт... стыдится того, как сложились его отношения с Джорданом. А Джордан... думаю, Джордан немного повзрослел. Он стал больше возражать отцу. Раньше он никогда так не делал. Не знаю, надолго ли это, но, думаю, это позитивный шаг. Возможно, ты станешь для него примером для подражания, чего его отец, скорее всего, не одобряет.

— Боже, мне это не по душе. Парень может погибнуть. Ему нужно поговорить обо мне с моей бывшей, Вивиан. Это его исправит.

— А она не предвзята?

— Если и предвзята, то только в пользу правды.

— Я посмотрю, что можно сделать. Пойдем, я покажу тебе, где они.

Мы проходим через библиотеку. Здесь тихо, как и должно быть, но в воздухе чувствуется напряжение. Я не сразу понимаю, что не слышу шелеста страниц, но, оглядевшись, вижу, что многие повернулись ко мне.

— Почему они на меня смотрят?

— Потому что теперь они знают, кто ты такой. У тебя кое-какая репутация.

— Да, — говорю я. — Матери говорят своим детям, чтобы те ложились спать, иначе я приду и съем их души или что-то в этом роде. Скажи мне, что они не думают, что у меня тут целая армия нежити.

— Я слышала такое от нескольких человек. Некоторые считают тебя чудовищем.

— В смысле, как бугимен под кроватью или как Генрих Гиммлер?

— И то, и другое.

— Тогда я буду начеку.

— Не стоит об этом беспокоиться. Они все до смерти тебя боятся и ничего не предпримут.

В кабинете нет никакой мебели, кроме стола и подиума, на котором лежит старая тяжелая книга. Холт выглядит слегка позеленевшим. Рядом с ним стоит парень, которого я, как мне кажется, знаю как Джордана. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Он очень похож на своего отца. Холт в миниатюре.

— Извини, что так вышло с душой, — говорю я ему и протягиваю руку. — Не обижайся?

Он хватает мою руку и трясет ее, как терьер, поймавший крысу.

— Это было круто, — говорит он.

— Ну ладно. — Я высвобождаю руку и поворачиваюсь к Холту. — А ты?

— Я все еще злюсь, — говорит он. — Но я понимаю, с чем мы имеем дело.

— То есть ты меня не подставишь?

— Никто не сможет этого доказать.

— Мне предлагали и похуже, — говорю я. — Давай сделаем это.

Три часа спустя я стою в кабинке мужского туалета на станции Юнион-Стейшн-Даунтаун. Сквозь стены доносится объявление о прибытии поездов. Я повесил на вход табличку "Не входить" и запер дверь, так что мы должны продержаться столько, сколько потребуется, если только все не закончится моей смертью и освобождением джинна.

Я давно здесь не был, что звучит странно, когда речь идет о туалетной кабинке, но, может быть, не так уж и странно, если учесть, что это одно из первых мест, где я нашел дверь в маленький мир Дариуса.

— Боже, неужели во всех мужских туалетах так воняет? — спрашивает Габриэла. На ней форма парамедика, а на груди — стикер с надписью "Спасаю чью-то жизнь, не стой у меня на пути".

 — Я слышал, что в женских туалетах не лучше.

— Там не так сильно пахнет бездомностью и отчаянием.

— Тогда я бы сказал, что ты не была в женском туалете на Юнион-Стейшн.

— Эрик, я управляю приютом для бездомных, как людей, так и сверхъестественных существ. Поверь мне, там никогда не бывает так плохо, как здесь. Ты готов?

— Готов. Интересное слово. Не думаю, что я когда-либо был готов к чему-то.

— Ты что, философствуешь?

— Я просто думаю о том, что, как только мне начинает казаться, что я понимаю, что, черт возьми, происходит, вселенная выбивает у меня почву из-под ног.

— Думаешь, это вина вселенной?

— Нет, но приятно, когда есть на кого свалить вину. — Я достаю из сумки толстый красный маркер и рисую на стене над унитазом руны и символы, которые выучил много лет назад. Там много арабского, арамейского и даже линейного письма Б. Я почти ничего не понимаю. Знаю только, что это работает.

— Откройся, — говорю я и слегка толкаю стену магией. Она рябит, как вода, в которую бросили камень. Стена и унитаз исчезают, а на их месте появляется красная кожаная дверь с медными гвоздями, какие можно увидеть только в самых лучших барах.

— Он обновил эту дверь, — говорю я. — Раньше она просто исчезала в черной дыре. В первый раз я чуть в нее не провалился.

— Не все двери ведут в его мир, — говорит Габриэла. — Я буду здесь, когда ты выйдешь.

— Премного благодарен. Буду признателен, если ты не дашь мне упасть.

— Обещать не могу. Твоему новому лицу не помешают еще несколько синяков.

— Дай ему время, — говорю я и выхожу за дверь.

Глава 24

Джаз. В последнее время он слушает только джаз. Я помню времена, когда Дариусу нравилось что-то более агрессивное. Более жестокое. Много лет назад, когда я думал, что мы друзья, он был без ума от нью-йоркского клуба CBGB. Он пытался сделать так, чтобы его маленький мир был похож на этот клуб, но ему всегда не хватало информации.

Поэтому я съездил в Нью-Йорк и сделал кучу фотографий для образца. Снял все, от входа до цвета заляпанной плитки под унитазом. Большую часть времени я был пьян и чуть не потерял камеру в драке, но я сделал все, что нужно, и отдал ему фотографии.

На следующий день он собрал панков в мош-пит и заставил их кричать вместе с группой на сцене, которая, возможно, была ненастоящей. Хотя, если подумать, может, и панки были ненастоящими.

Но когда я вернулся в Лос-Анджелес, он превратил клуб в прокуренный джаз-клуб. Кожаные кресла, большой зеркальный бар, за которым он стоял и обозревал свои владения. Иногда звучал свинг, и моряки, солдаты и их дамы танцевали под Бенни Гудмена, а иногда музыка шестидесятых, и Стэн Гетц исполнял отрывки из своего альбома Bossa Nova.

Поначалу это было мило. Но потом я стал доверять ему все меньше и меньше, и теперь я просто ненавижу прокуренные джаз-клубы с кожаными креслами и сложными коктейлями.

И вот мы снова здесь. В клубе кипит жизнь. Думаю, Посол мог бы кое-чему у него поучиться в том, что касается "Кокосовой рощи". Черт, может, это было частью сделки по освобождению Хэнка.

Но я не вижу Дариуса. Он всегда стоит за барной стойкой или за высоким столиком у стены и слушает музыку. Но его нигде нет. Я останавливаю проходящую мимо официантку. Она одета как одна из тех девушек, которые в старину разносили сигареты. Маленькая кепка посыльного, красная куртка, бюстье и чулки в сеточку.

— Эй, ты не видела Дариуса?

— О, мистер Картер, — говорит она, заметив меня.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Дариус заставил весь персонал запомнить ваше лицо. Он не знал, где вы появитесь. Он в своем кабинете. Ждет вас.

— Не думаю, что я когда-либо был в его кабинете, — говорю я.

— Он за барной стойкой. Бенни вас впустит. — Она указывает на бармена, худощавого белого парня, который выглядит так, будто еще не вышел из подросткового возраста.

— Спасибо. Я это ценю. Эй, прежде чем ты уйдешь, можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Ты настоящая?

Она смеется.

— Здесь иногда трудно понять, где правда, а где нет, да? Да, я настоящая. Познакомилась с Дариусом, когда он впустил меня, пока я спала. А потом впустил по-настоящему.