Я посмотрела в стену таким потерянным и безысходным взглядом, что шеф, уже занесший ногу над порогом своего кабинета, замер и медленно обернулся.

— Валерия? Всё в порядке?

Я до боли закусила губу, опустив взгляд на свои руки. Внутри отчаянно боролись гордость и безысходность. Но гордость в этой ситуации никудышный попутчик, когда в твоем гардеробе гуляет ветер, а на счету пустота.

— Сергей Матвеевич, — тихо начала я, заставив себя поднять на него глаза. — Я понимаю, что это звучит крайне непрофессионально... но могу ли я попросить... выписать мне аванс? Хотя бы часть.

Он ответил не сразу. Его пронзительный, сканирующий взгляд внимательно скользнул по моему бледному лицу, задержался на воротнике блузки и опустился на мои безнадежно стиснутые пальцы. В его глазах не было ни капли осуждения или превосходства. Только странная, глубокая аналитическая сосредоточенность.

— Валерия, — его голос прозвучал непривычно мягко, полностью утратив фирменную стальную нотку. — У вас точно всё в порядке? В смысле... дома?

Этот простой, короткий вопрос, заданный без упрека, но с неожиданным человеческим участием, едва не добил меня окончательно. К горлу мгновенно подкатил горячий, предательский ком, а в носу защипало. Не в силах выдавить из себя ни звука, чтобы не разрыдаться прямо здесь, я лишь судорожно сглотнула и кивнула.

— Хорошо, — он не стал давить и допрашивать. — Я дам распоряжение в бухгалтерию. Аванс вам перечислят завтра.

Он развернулся и скрылся в кабинете, оставив меня сидеть с пылающими щеками и бурлящим коктейлем из жгучего стыда, огромного облегчения и робкой искорки благодарности.

Мой главный оппонент встретил меня прямо в прихожей, картинно прислонившись к косяку с видом изможденного римского императора, томящегося в ожидании вин и яств.

— Ну наконец-то! — заявил он, даже не утруждая себя банальным приветствием. — Я проголодался уже как волк. Пора бы и покормить меня, а?

Я остановилась как вкопанная, скидывая туфли. Шок. Это единственное слово, подходящее для описания моего состояния. Ни «здравствуй», ни «как день прошел», а сразу требование! Соизвольте-ка исполнять пищеподатные обязанности перед главой великой семьи! Добытчик диванной пыли устал и возжелал оттрапезничать.

— Дим, — начала я, окидывая его медленным, изучающим взглядом. — А как ты себя... чувствуешь?

Он поморщился, будто от зубной боли.

— Нормально! Жрать хочу!

И пока он стоял передо мной, гордо оттопырив пузо в растянутых трениках, в моей голове, словно заезженная кинопленка, поплыли воспоминания. Он ведь был не таким. Совсем не таким. Не таким капризным, не таким обленившимся до состояния инфузории-туфельки.

А начиналось-то всё так красиво...

Я ведь жила в общаге. Мы с бабулей ютились в крошечной комнатке в общежитии. Родителей своих я не знала. В детстве бабушка на вопросы о них лишь ядом плевалась, а когда я подросла, всё встало на свои места. Отец, ее родной сын, бабушкину квартиру благополучно пропил. А мать... моя мать, как выяснилось, была дамой замужней и категорически не заинтересованной в побочных детях. Точнее, не так. У нее, помимо меня, рожденной от мимолетной связи с молодым охранником в магазинчике (моим отцом), было еще четверо законных. И тянуть пятого она, по ее же словам, «не могла и не хотела». Поэтому просто отдала меня отцу, а тот с облегчением спихнул обузу бабуле. Вот так.

Отец, естественно, мной не занимался и никогда у бабушки на пороге больше не появлялся. Как рассказала потом бабуля, он вечно «искал себя», то перебиваясь случайными подработками, то выпрашивая у нее последние копейки. А потом начал пить, играть в карты, и однажды на пороге появились бритоголовые «братки». С узелками нас выставили на улицу. Со своих скудных накоплений бабушка смогла купить комнату в общаге. Вернее, как «купить» — все договоры оказались писаны вилами по воде, и после ее смерти мне не досталось ровным счетом ничего. Вся старая мебель и жалкие сбережения ушли на похороны.

Я продолжала жить в той же общаге. Снимала комнатку на этаже выше, подрабатывать и учиться. На первом курсе и познакомилась с Димой. Он красиво ухаживал, дарил цветы, читал глупые, но трогательные стихи. С ним всегда было о чем поговорить. Веселый парень, пусть и немного ленивый, но он действительно показывал, что любит меня.

Что же с ним стало? И, что еще важнее, как я умудрилась в упор этого не замечать?

Первое время после свадьбы мы оба пахали как проклятые, чтобы сделать ремонт в этой старой квартире, доставшейся ему от его бабули. Строили планы... Хотели завести ребенка, пока молодые и полные сил. Но не получалось. Мы пытались полгода, а потом решили сходить в больницу. Туда, где работала его мама и куча ее подружек, поэтому нас принимали всегда без записи и долгого ожидания. Там и выяснилось, что у Димы всё прекрасно. А у меня — нет.

Я очень долго не могла отойти от этой новости. Не понимала: как же так и за что? Всю жизнь ходила укутанная, как колобок. На холодном бетоне не сидела… И вот тебе на. Бесплодие.

Светлана Аркадьевна, которая была моим гинекологом на тот момент, лишь сочувствующе разводила руками — мол, ничего тут не попишешь. Она всё Диме и рассказала, потому что я физически не смогла выдавить из себя ни слова. Всё-таки она была его крестной, и это хоть как-то сгладило ситуацию.

А потом Дима уволился. До сих пор не знаю — сам ушел или его попросили. Говорил, что сам. Он по образованию инженер-электрик, работал на заводе, зарабатывал немного, но нам вполне хватало. И тогда мне искренне казалось, что с милым рай и в шалаше. Я была безмерно благодарна и рада, что он не бросил меня после того, как узнал про мой диагноз.

После увольнения он пошел на курсы повышения квалификации, сдал экзамены... но на работу так и не устроился. То его не брали, то зарплата слишком маленькая, то «я же курсы оплатил, я теперь специалист, подожду чего-то лучшего». И вот уже несколько лет этот непризнанный гений ждет свое «лучшее», которое всё никак не соизволит наступить.

И сейчас передо мной стоял вроде бы еще молодой мужчина, но уже такой потрепанный, обрюзгший и опустившийся. Вечно недовольное выражение лица, капризно поджатые губы обиженного мальчика. Всё это безжалостно убивало в нем последние следы того парня, в которого я когда-то влюбилась. Убивало и те жалкие остатки чувств, что еще по инерции теплились во мне.

От горьких мыслей меня отвлек резкий, хамский щелчок пальцами прямо перед носом. Так щелкают, чтобы привлечь внимание непослушной собаки.

— Эй, Земля вызывает! Я жрать-то сегодня что-нибудь буду или нет?

Я посмотрела на него, тяжело выдохнула, собирая всю свою волю в кулак.

— Раз ты весь день находился дома, почему ты ничего не приготовил? Чем таким важным ты был занят?

Эти слова отозвались в памяти горьким эхом. Год назад. Я слегла с тяжелейшей ангиной, с температурой под сорок. Врач приходил на дом, ставил уколы, потому что в больницу я ехать наотрез отказалась. Не переносила их на дух. И я прекрасно помню, как Дима тогда, впервые за долгое время, соизволил выйти на подработку. На целых четыре часа в день! И помню, как он вернулся и начал орать на меня, полумертвую, выясняя, чем это я, интересно, занималась весь день, что даже поесть своему кормильцу не состряпала.

Помню. Всё помню.

Сейчас, глядя на него, я не увидела на его лице ни тени осознания или смущения. Лишь злое, абсолютно обезьянье непонимание.

— В смысле, я что, есть должен готовить?! — возмущенно взвизгнул он. — Ты хозяйка! Почему я должен это делать? Я мужик! Я выполняю мужскую работу!

Я медленно, очень медленно перевела взгляд на кухню. На подтекающий, замотанный изолентой кран. На полку, висящую на честном слове и вот-вот готовую рухнуть прямо на стол, рассыпав солонку, перечницу и... маленькую вазочку с сухоцветами. В этой вазочке стояли три крошечные, истончившиеся до прозрачности розочки. Из того самого букета, с которым он когда-то делал мне предложение. Я свято хранила их все эти годы.