Она подняла на меня глаза и тихо спросила: — Не больно?

Я утонул в этом взгляде. В нём не было ни капли расчёта, ни скрытого мотива, ни желания что-то выторговать. Только чистая, первозданная забота. Какая же она нежная… пронеслось в голове, ясное, острое и до дрожи пугающее осознание.

— Нет, — ответил с задержкой. Мой собственный голос прозвучал глухо, почти неузнаваемо. — Не больно.

Она серьёзно кивнула и принялась за дело, ловко заклеивая мою рану пластырем. Я опустил взгляд на свою руку, ожидая увидеть стандартный бактерицидный квадрат, и замер. Мою боевую рану теперь украшал детский пластырь с розовыми слониками, беззаботно летящими на пухлых белых облаках.

Я смотрел на эту картину и чувствовал, как губы сами собой разъезжаются в улыбке. Это было так нелепо. Так контрастно. Так… мило. Не удержавшись, я потянулся здоровой рукой, чтобы отлепить это цветастое безобразие, но тут же получил звонкий, лёгкий шлепок по пальцам.

— Не смейте! — она строго пригрозила мне пальцем, хотя в её голубых глазах уже вовсю плясали озорные, смеющиеся искорки. — Занесёте заразу, начнётся гангрена, и злой доктор откусит вам руку по самое не хочу! Вот прямо по локоть!

Она выразительно чиркнула ладонью по своему локтю. Моя обычно тихая, исполнительная ассистентка, грозящая мне, своему боссу, ампутацией из-за розовых слоников… Эта картина окончательно пробила мою броню.

Я рассмеялся.

Не сдержанно, не из вежливой снисходительности, а по-настоящему, громко, от всей души. Я откинулся на спину, раскинув руки звездой на этом нелепом розовом покрывале, и впервые за долгое время почувствовал, как тяжёлая, бетонная плита, давившая на грудь месяцами, вдруг крошится в пыль.

— Валерия, — произнёс я, отсмеявшись и глядя в потолок. — Я вас спас от хама. Теперь ваша очередь спасти меня.

Она подошла ближе и чуть наклонилась надо мной. Её лицо оставалось преувеличенно серьёзным, но в уголках губ пряталась тёплая улыбка. — От чего же вас спасать, Сергей Матвеевич?

Я повернул голову и встретился с ней взглядом. Она была так близко, что я видел каждую светлую ресничку. Солнечный луч из окна всё ещё играл в её волосах. — Ну как от чего? От голодной смерти, разумеется.

Она не выдержала и рассмеялась тихим, мелодичным, грудным смехом, от которого внутри стало жарко и уютно. — Хорошо. Сейчас я спущусь вниз и принесу нам поесть.

Я приподнялся на локте. Окинул медленным взглядом её изящную фигуру в юбке-карандаш и зеленой блузке, затем посмотрел на себя. Н-да. Я в безнадёжно помятой после драки рубашке с закатанными рукавами выглядел как бандюга.

— Валерия, мы сегодня с вами слишком красивые, чтобы заканчивать этот вечер ужином из пластиковых контейнеров в номере. Пойдёмте спустимся в ресторан. Нормально поедим.

Она на секунду задумалась, чуть прикусив нижнюю губу, а затем решительно кивнула. — Давайте.

Ресторан отеля оказался классическим дорогим заведением: приглушённый, тёплый свет, безупречно белые скатерти, тихое позвякивание приборов и ненавязчивый джаз. Мы сели у панорамного окна, за которым уже начали зажигаться вечерние огни города. Неловкость первых минут, когда мы изучали меню, быстро сменилась странным, удивительно комфортным молчанием. Нам не нужно было заполнять тишину пустым трёпом.

— Спасибо, — вдруг тихо произнесла она, задумчиво выводя зубцом вилки узор по краю пустой тарелки. — За то, что вступились там… в парке.

— Не за что, — я отмахнулся, чувствуя себя немного неловко от её благодарности. — Я просто физически не выношу, когда пьяное быдло хамит женщинам.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах плескалась такая болезненная глубина, что мне стало не по себе. — Мне никто и никогда не делал ничего подобного. Даже… в самом начале.

Она не назвала его имени. Не произнесла слово «муж». Но я всё понял. И в ту же секунду внутри снова вспыхнула тупая, жгучая, первобытная ярость к тому неизвестному мне ничтожеству, которое называло себя её мужчиной, но не могло элементарно защитить свою женщину.

— Его потеря, — коротко и жёстко отрезал, делая большой глоток терпкого красного вина, чтобы смыть жжение в груди. Непонятное и странное.

Мы снова замолчали. Напряжение повисло над столом, и, чтобы разрядить обстановку, я спросил первое, что пришло в голову: — А о чём вы мечтали в детстве, Лера? Кем хотели стать, когда вырастете?

Она вздрогнула от неожиданного вопроса, а затем мягко улыбнулась, и её лицо словно озарилось изнутри. — Хотела быть ветеринаром. Я всегда очень любила животных, возилась с бездомными щенками… Но, — она чуть погрустнела, — не сложилось. Наверное, просто не потянула бы учёбу. А вы? Кем хотели стать вы?

Её встречный вопрос застал меня врасплох. Я замер с бокалом в руке. Меня никто не спрашивал о таких простых вещах. Никто и никогда. Всех интересовали только мои активы и должности.

— Лётчиком-испытателем, — признался я, сам поразившись тому, как легко это сорвалось с языка. — В детстве читал запоем все книги Журавлёва. Знал наизусть характеристики самолётов. Но отец быстро выбил эту дурь из головы. Сказал, что это несерьёзно. Что настоящий мужчина должен построить свою империю, управлять людьми, а не гонять на куске железа в небе, рискуя шеей.

— Жаль, — очень тихо, почти шёпотом произнесла она, глядя на меня с искренним сожалением. — Должно быть, вы были бы прекрасным лётчиком.

Эти простые, лишённые лести слова задели во мне какую-то старую, давно забытую и запылённую струну. Стало невыносимо тесно в груди.

— А почему не сложилось с ветеринарией на самом деле? — я перевёл тему, желая уйти от собственных призраков. — Не верю, что вы просто испугались учёбы.

Её лицо мгновенно помрачнело, словно на него набежала туча.

— Бабушка, которая меня растила… она тяжело заболела. У неё случился приступ прямо в день моего вступительного экзамена по химии. Её увезли на скорой, я поехала с ней. Естественно, на экзамен я не попала. А потом пришлось идти туда, куда брали с дополнительными испытаниями на месте. Выбрала то, что казалось практичнее, чтобы быстрее начать зарабатывать и помогать ей на лекарства.

Лиза сломалась бы на её месте в первый же месяц. Лиза нашла бы себе «папика», чтобы он решал её проблемы. А Лера — выстояла сама.

— Вы очень сильная, Валерия.

Она смущённо пожала плечами и опустила глаза, прячась за прядью волос.

— Что ж делать-то? Жизнь такая. Какая есть.

— Да, — согласился я, ставя бокал на стол. — Она такая. Но знаете… иногда она всё-таки преподносит приятные сюрпризы. Там, где их совсем не ждёшь.

Я сказал это, не отрывая от неё внимательного, тяжёлого взгляда. Её щёки снова залил нежный румянец, но на этот раз она не отвела глаз. В воздухе между нами повисло что-то совершенно новое. Тонкое. Хрупкое, едва зародившееся, но уже пугающе настоящее.

Дорогие мои девочки следующая глава 28 марта)

Первое, что я осознала, мучительно выныривая из вязкого сна, это то, что мне катастрофически не хватает воздуха. Грудь сдавило так, будто на рёбрах затянули тугой корсет, а застёжка бюстгальтера безжалостно впивалась в позвоночник.

— Ммм… — жалобно простонала, беспокойно ворочаясь.

Пальцы непослушно зашарили по спине, пытаясь подцепить неподатливые крючки сквозь ткань, но попытки оказались тщетными. Застёжка словно издевалась.

— Что такое? — раздался вдруг низкий, хриплый со сна голос. Прямо над моим ухом. А по щеке скользнуло чьё-то тёплое дыхание.

— Мешает… — прохныкала, ещё не до конца проснувшись и пребывая в блаженном неведении. — Расстегнуть никак не могу.

Большие, обжигающе горячие мужские ладони уверенно скользнули по моим рёбрам под ткань, безошибочно находя застёжку. Тихий щелчок и грудная клетка наконец-то освободилась. Я шумно, с наслаждением выдохнула, устраиваясь поудобнее.