Я смотрю на нее скептически.

Может быть, когда-нибудь, в далеком и туманном будущем, я тоже начну пускать слюни на красивых начальников и мысленно раскладывать их по эротическим фантазиям. Но точно не сейчас. У меня для этого слишком мало душевного ресурса и слишком много реальных проблем. Через пару часов мне придется вернуться домой, а там все опять пойдет по кругу.

В голове, как заезженная пластинка, уже крутятся знакомые фразы: «Зайка, а что у нас поесть?», «Зайка, а где мои трусы?» И ведь самое страшное даже не в самих словах, а в том, что они звучат каждый день, с одной и той же интонацией, с одной и той же беспомощной наглостью.

В последнее время наши с мужем отношения скатились куда-то в такой унылый бытовой ад, что я уже не понимаю, когда именно это началось. Мне все чаще кажется, что он стремительно превращается в бытового инвалида. Причем инвалида не по несчастью, а по доброй воле. Он не работает. По дому почти ничего не делает. Зато исправно заваливает меня сообщениями. Куплю ли я по дороге его любимый кетчуп. Будут ли сегодня котлеты с картошкой. Во сколько я вообще приеду, потому что он голодный, а дома закончились все чистые тарелки.

Прекрасно. У него закончились тарелки. А у меня терпение.

Я медленно выдыхаю, ощущая, как внутри поднимается вязкое, мутное раздражение. Даже злиться по-настоящему уже не получается. Только усталость. Глухая. Тяжелая. Такая, которая копится не день и не два, а месяцами, пока однажды не начинаешь смотреть на привычную жизнь как на чужую, нелепую ошибку.

Рабочий телефон резко звонит, и я хватаю трубку почти с облегчением. Любое дело сейчас лучше, чем собственные мысли.

— Лерочка, я же просила тебя зайти ко мне, — недовольно напоминает руководительница.

Черт. Точно. Совсем вылетело из головы.

— Да, иду, секунду.

Поднимаюсь и направляюсь к ней в кабинет. Уже с порога мне не нравится, как она выглядит. Слишком напряженная. Слишком дерганая. Такое лицо бывает у людей, которые сейчас собираются сообщить что-то крайне неприятное, но надеются, что, может быть, оно как-нибудь само рассосется. Не рассосется. На моем опыте такие вещи никогда не рассасываются.

Я сажусь на стул, когда она молча показывает на него рукой.

— Лерочка, тебе сейчас нужно будет сходить к руководству.

Она отводит глаза, и у меня внутри сразу что-то неприятно обрывается. Чем дольше человек не смотрит тебе в лицо, тем хуже новости.

— Зачем? — спрашиваю я, уже чувствуя, как по спине ползет противный холодок.

Ольга Леонидовна вздыхает так, будто это не разговор, а собственная маленькая казнь.

— Тут такое дело… Нужно сходить к нашему генеральному. Он только что звонил. Очень ругался. Сказал, что мы плохо подбираем кадры. В общем, тебе нужно взять у него рекомендации по подбору персонала.

О нет.

Только не это.

Только не сегодня.

Пересекаться лично с генеральным директором, зная его характер, да еще и в моем нынешнем состоянии, когда я и без того держусь на честном слове, кофеине и остатках самоуважения, было примерно тем же, что добровольно сунуть голову в пасть хищнику и вежливо уточнить, не мешаю ли я ему обедать.

Я встаю и иду к двери.

— Удачи, Лерочка, — слышу вслед.

Ага. Конечно. Удачи. Вот именно ее мне сейчас для полного счастья и не хватало. Лучше бы она пожелала мне денег. Или отдельную квартиру. Или нового мужа, у которого есть руки, мозги и хотя бы зачатки совести. А удачу я уж как-нибудь сама поймаю, если она еще не сбежала от меня в более приличную жизнь.

Когда я подхожу к приемной генерального директора, там пусто. И первое, что бросается мне в глаза, это разруха. Самая настоящая. Жанна Аркадьевна, оказывается, ушла не тихо и не красиво.

Бумаги валяются где попало, компьютер перевернут, у двери сломана ручка. Я замираю на секунду, оглядывая этот живописный след чужой истерики, и невольно чувствую, как внутри шевелится мрачное любопытство.

Чем же они тут занимались, если приемная теперь выглядит так, будто по ней пробежал локальный апокалипсис? Приличные версии в голову почему-то не идут. А неприличные, наоборот, лезут одна за другой и, надо признать, отличаются неожиданной изобретательностью.

Я перевожу взгляд на приоткрытую дверь кабинета генерального и ощущаю, как неприятно сжимается живот. Это и правда похоже на шаг в пасть к монстру. Но выбора у меня нет. Я делаю вдох, стучу и осторожно открываю дверь.

— Здравствуйте. Можно?

Мужчина, сидящий за массивным столом, поднимает на меня взгляд. Тяжелый. Прямой. Оценивающий. И мне почему-то сразу становится ясно, что под этим взглядом люди или начинают мямлить, или говорят слишком быстро, или забывают, зачем вообще пришли.

А я, вместо того чтобы сразу перейти к делу, смотрю на него чуть внимательнее, чем следовало бы.

Никогда раньше я не оказывалась с ним вот так, лицом к лицу. Только издалека видела. И да, все разговоры о его внешности были чистой правдой. Широкие плечи. Дорогой костюм, сидящий безупречно. Сильные руки с крупными кистями, лежащие на столе так спокойно, что от этого спокойствия почему-то делается еще тревожнее. Лицо резкое, словно выточенное слишком уверенной рукой. Жесткий подбородок. И глаза. Холодные. Пронзительные. Такие, будто этот человек привык видеть людей насквозь и не находить в увиденном ничего особенно интересного.

Теперь понятно, почему на него все так смотрят. Красивый. Очень. До раздражения.

— Долго вы еще будете меня рассматривать? Заходите, — холодно произносит он.

И в этот момент, совершенно некстати, предельно ясно, почти обидно ясно, в моей голове возникает только одна мысль:

Точно. Какой там Геракл. Это не Геракл.

Это доминант.

Делаю осторожный шаг в кабинет. Воздух здесь кажется гуще и значительно холоднее, словно мощный кондиционер работает не только на понижение температуры, но и на вымораживание самой атмосферы.

Мужчина сидит в кресле в расслабленной позе, однако его взгляд скользит по мне с головы до ног так тяжело и цепко, что перехватывает дыхание. Хмурый. Не просто недовольный ситуацией, а источающий какое-то пронзительное неодобрение каждым миллиметром своего существа.

Ну здравствуй, гроза нашего маленького филиала. Или олимпиец, снизошедший до простых смертных.

Судорожно открываю ежедневник и нацеливаю ручку на девственно чистый лист. Мой голос звучит слегка хрипловато из-за проклятого насморка, хотя я изо всех сил стараюсь выдать максимально деловой и собранный тон.

— Назовите, пожалуйста, критерии, по которым нам необходимо подобрать для вас новую помощницу.

Он медленно переводит фокус с моего лица на блокнот и начинает говорить. Звук его голоса оказывается ровным, низким и абсолютно лишенным эмоций. Возникает стойкое ощущение, будто он диктует сухое техническое задание для сборки сложного механизма.

— Высшее образование, строго экономическое или юридическое. Опыт работы персональным ассистентом не менее трех лет. Свободный английский на уровне С1. Подтвержденный. Готовность к ненормированному рабочему дню и частым командировкам. Знание делового этикета, включая международный формат. Умение обращаться с конфиденциальной информацией. Опыт ведения переписки на двух языках. Организаторские навыки, куда входит умение планировать, расставлять приоритеты и предугадывать задачи руководителя. Знание основ кадрового делопроизводства. Водительские права категории B. Абсолютная стрессоустойчивость.

Генеральный чеканит слова, а я быстро записываю, чувствуя, как от каждого нового пункта мои глаза все сильнее лезут на лоб. Список получается пугающе внушительным, исчерпывающим и совершенно неадекватным для нашей скромной конторы.

С такими навыками нужно работать не в заштатном филиале, а как минимум в кресле личного помощника президента корпорации. Доминант. Именно так я буду называть его про себя. Этот человек явно слишком высокого мнения о собственной персоне. Да к топ-моделям на мировых подиумах предъявляют меньше требований, чем здесь к девочке, которая должна просто варить кофе и складывать бумажки в папки.